Чтение онлайн

Третий брат, Огюст Лагранж, адъютант Мюрата, был, как говорят в свете, добрый малый, вежливый и безропотный.

Был, наконец, господин Камбиз, дворцовый адъютант, обер-шталмейстер принцессы, прозванный Царем Персидским, зять госпожи Лагранж. Он женился на сестре ее, очень хорошенькой женщине, потому что в семействе Лагранжей все были красивые. Но сам он был безобразен, как редко кто бывает или, лучше сказать, только он один. Говорят, в детстве, плакал ли он, смеялся ли, но всегда корчил такие гримасы, что другие дети убегали от него, называя чудовищем. С тех пор он не похорошел. Мне еще надобно посчитаться с ним за один старый долг.

Я упомянула о его жене. Никогда не встречала я такой говоруньи. Когда я увидела, или, вернее, услышала ее в первый раз, от разлива бесцветных слов, бесплодного обилия ее речей и фраз, нисколько не занимательных, этого потока теплой воды, именно теплой, не холодной и не горячей, едва не сделалось у меня головокружения. Воспоминание почти ужасное! Впрочем, она была добрая женщина, только стала с годами сверх меры полной.

Господин д’Алигр был камергером принцессы. Я уже упоминала, что император оказывал какое-то предпочтение всем, кто был из Сен-Жерменского предместья, и старался приблизить их к своему двору или двору своих сестер и братьев. Он не любил этих людей, и его план смешения, о котором он говорил беспрестанно, совсем не выполнялся. Мужчины и женщины, беспрерывно раздражаемые, униженные (надобно произнести именно это слово), нетерпимые в своих мнениях, — можно ли было надеяться, что они сделаются его друзьями, когда их соблазняли обольщениями самыми несоблазнительными? Например, только что названный мною д’Алигр, обладатель четырехсот ливров дохода, вынужден был — в роли камергера — носить в кармане белые башмаки принцессы Каролины, между тем как мог бы свободно играть роль владетеля в своих поместьях.

Правда, что император, призывая д’Алигра ко двору, имел особенные намерения: он хотел выдать его дочь за господина К. Наполеон сначала велел объявить ему о своем желании или, точнее сказать, о своей воле, а потом, видя, что дело не ладится, призвал его в свой кабинет. Господин д’Алигр, и так высокий от природы, вырос на две головы при свидании с таким человеком, как Наполеон, который не только повелевал всем, что окружало его, но и действовал при своем дворе с какою-то обаятельной силой, заставлявшей склонить голову, если орлиный взгляд его встречался с вашим. Но д’Алигр был отцом и справедливо почитал отцовскую власть главною; он отказался выдать за господина К. свою дочь. Причина была ужасна, но он открыл ее, а для этого надобна была смелость. В результате девица д’Алигр вышла замуж за другого.

Император был очень недоволен сопротивлением. Только Дюрок сумел отсоветовать ему назначить семейный совет, который вместе с императорским прокурором уполномочил бы главу государства располагать рукою девицы д’Алигр, потому что отец ее по причинам, оскорбительным для чести правительства (никогда не забуду этих слов), отказался исполнить дело, выгодное со всех сторон. Следовательно, в первые минуты император был истинно ужасен и так странно несправедлив, что самые верные слуги не могли показать ему большей привязанности, как взяв на свою ответственность отсрочку исполнения дела, предписанного в гневе. Всего любопытнее, что сам К. в то время был страстно влюблен в одну очаровательную женщину, любовь которой ценил он гораздо дороже сокровищ девицы д’Алигр. И в то время как император гневался и думал заставить уважать свою власть, господин К. с твердой решимостью не хотел принимать руки, которую император сватал ему. Сколько раз во все годы Империи видела я такие браки, заключенные лишь властолюбием и бывшие поводом к несчастью и несогласию!

Возвратившись из Пона в Париж, я увидела, что многое переменилось. Важное событие придало другое направление делам в Европе: умер Фокс. После смерти Питта он был премьер-министром Великобритании и смотрел на дела иначе, чем ученый его соперник, а с самого начала Французской революции — на действия Сент-Джеймского кабинета. Тогда он считался одним из лучших ораторов в парламенте, и все речи его доказывают, что он не был одержим идеей и думал только о пользе своей страны и человечества по отношению к остальной Европе. Он противился войне, иначе смотрел на Французскую революцию и утверждал, что надобно не воевать против нее, а предоставить ее собственному течению. Соглашаясь с мнением знаменитого публициста Берка, он оставался убежденным, что это огромное событие должно оказать большое влияние на Европу и даже на весь мир. Но он думал, что лучшее средство предупредить пагубные следствия революции — дать ей свободный ход и направить к возможно благой цели. «Стремительный поток не опустошит полей, когда выкопают для него русло», — сказал он в парламенте 24 января 1793 года.

Фокс был, может статься, менее глубок, менее искусен в управлении делами, нежели Питт, но у него был не менее изощренный ум, чем у его предшественника. Говорю здесь о человеке частном, а не государственном, потому что как личность Фокс был гораздо прямодушнее и откровеннее Питта. Питт часто бывал коварен; у Фокса же вырывались те счастливые слова, которые увлекают массы.

Фокс хотел восстановить согласие между Францией и Англией, хотел от чистого сердца, и это доказывают переговоры, начатые им. Смерть его разрушила все. Переговоры кончились ничем, и дух Питта занял место в британском кабинете. Это был важный момент для Европы.

В это время смогли судить об обширности намерений Наполеона: случай был, по-видимому, не важен, но показывал, до какой степени хотел этот человек воздействовать всеми средствами на своих северных соседей. Я говорю об усыновлении, так сказать, иудейского народа. Главные раввины уже собрались в прошлом июле для написания своей петиции к императору. Они хотели просить, чтобы единоверцы их были допущены к гражданским и политическим правам, но только с некоторыми изменениями. Великий синедрион собрался, и Наполеон принял под особенное свое покровительство этот народ, справедливо отвергаемый всеми и наказываемый в тысячном поколении своем за убийство Сына Божия.

Император выказал большую находчивость, покровительствуя евреям. Он знал, что в Польше, России, Богемии и Венгрии существуют целые поселения этих людей и их сердца, отягощенные несчастьем и корыстолюбием, с восторгом станут приветствовать человека, который указал им их достойное будущее. Предвидение Наполеона исполнилось. Все последователи Моисеева закона в России, Германии и особенно Польше (а известно, что их там очень много) предались ему телом и душой, и он получил помощников даже в тех местах, где не могли бы подозревать их даже самые преданные его приверженцы.

Горизонт омрачался с каждым днем.

Однажды вечером Жюно возвратился из Сен-Клу с чрезвычайно серьезным выражением лица. Его пригласили на охоту с императором, но время, назначенное для отстрела зайцев, было употреблено на разговоры о том, как лучше убивать людей. В Иллирии шли сражения. Генерал Мармон одержал победу близ Рагузы и разбил корпус возмутившихся черногорцев. Война стала неизбежной, и я видела, как Жюно печалится, что, занимая почетное место в Париже, не может участвовать в походе. Император в первый раз не брал его с собой, и, сколько я ни старалась успокоить встревоженные его чувства, мне не удавалось преуспеть в этом или, по крайней мере, заставить его согласиться, что он может служить императору и не вынимая шпаги из ножен. В тот день, когда о войне стало известно, он десять раз хотел отказаться от места парижского губернатора и ехать в армию. Наконец я упросила его разобрать со мной и с самим собой законные обязанности его перед императором. Лишь тогда он убедился, что в том еще неверном положении, в каком находилась Империя, вернейшие друзья должны беспрекословно служить Наполеону, а не быть эгоистами и ехать в армию искать новой славы. Жюно всей душой принял эти слова. Он обещал мне более не жаловаться и скрывать свою тоску; и это была большая жертва.

В то время случилось происшествие, которое не произвело сильного впечатления в Европе, потому что другие важные события обращали на себя общее внимание; но оно имело непосредственное влияние на дела Испании, которые, в свою очередь, влияли на всю Европу; потому я не могу умолчать об этом происшествии. Наполеон записал его в своей памяти, и нельзя отрицать, что этот поступок Князя мира, может статься, был первою причиной действий императора в отношении Испании.

Дон Мануэль Годой, герцог Алькудия, Князь мира, лаская нас сладкими словами, питал при этом к Франции ненависть, скрытую и мстительную, к какой способны люди, являющиеся невольниками как своей слабости, так и превосходства ненавистного им человека. Они как будто не прощают вам, что вы гораздо выше их, а они так мелки перед вами. Мануэлито не любил Франции, ни ее славы, ни ее императора; но у этого императора были такие длинные руки, что дотрагиваться до него можно было только с большой осторожностью. Так что Князь мира сделал глупость, выпустив в октябре 1806 года красноречивую прокламацию, в которой призывал народ к оружию. Он говорил в ней об опасностях, о врагах, которых не хочет называть, о вероломствах, на которые укажет… Словом, эта прокламация есть произведение самой глупой и недальновидной политики.

Конечно, Князь мира хотел избавиться от влияния Франции, которое она уже имела на Испанию. Но в таком случае, для чего же было оставаться робким, покорным союзником? Минута показалась ему благоприятною: Франция, по его мнению, не могла выдержать четвертой коалиции и должна была пасть. Но Испания дурно выбрала время для своего освобождения, предполагая, что ее тогдашнее рабство, только лишь нравственное, было тягостнее того, которому подверглась она через два года и от которого освободилась лишь после опустошения своих полей, истребления городов и смерти сынов своих.