Чтение онлайн

Императорская гвардия, вызванная по почте решить жребий великого вопроса, даже не имела надобности участвовать в Йенской битве: успех этой битвы так же невероятен, как истории о славных рыцарях, победителях исполинов, которые слышали мы в детстве. А я не с ним! А я не с ним!..»

Между тем Италия оставалась покорною на всем пространстве своем, несмотря на потрясения на севере Европы. Попытки на Адриатическом море не имели ни малейшего успеха. Что касается Франции, мы были тогда счастливы. Отбытие нескольких тысяч конскриптов, воспламененных желанием вписать свои имена в победные бюллетени армии, могло быть почитаемо несчастьем для государства только лицемерами. Я не защищаю эпохи следующей; но до нее мы были счастливы. Франция была спокойна, горда и исполнена надежд.

В то время как орлы наши возвышались над иноземными столицами, в столице Франции начинали возобновляться зимние удовольствия. Императрица Жозефина, проводив императора до Майнца, возвратилась в Париж и принимала в Тюильри со всем достоинством своего высокого сана. Великая герцогиня Бергская делала то же в Елисейском дворце. Архиканцлер принимал в своем дворце, и все министры следовали его примеру. Жюно как губернатор Парижа должен был также давать праздники и принимать императрицу. Я хотела сделать памятным свое жилище в Ренси и просила Жюно устроить в нем праздник для императрицы-матери, прежде чем пригласить кого-нибудь другого из императорской фамилии. Он согласился на это. Но когда я приехала к ней просить ее назначить день и тех, кого хотела она видеть вокруг себя, она отказалась от каких-либо празднеств. Она выразила желание приехать ко мне, но не иначе, как на завтрак, назвала тех особ, которые должны были съехаться туда, и, по особенной благосклонности, приехала довольно рано. После завтрака я велела приготовить коляски, и мы проехали по большому парку, императрица-мать видела огромные деревья, окружающие паровую машину, луг, внизу которого располагался псовый двор, и девственную часть, где находятся Шелльские ворота, и более веселую сторону, где деревня. Быстрый бег наших колясок часто заставлял оленей и диких коз скакать по самой роще, и это удивительно украшало ландшафт.

Императрица до тех пор не знала Ренси; он была восхищена им и благосклонно сказала, целуя меня, что для нее истинное наслаждение видеть меня счастливой обладательницей этого поместья.

Во время завтрака с императрицей-матерью произошел один случай, очень простой, но ставший приятным и трогательным в следующие дни. Моя свекровь, госпожа Жюно, жила с нами в Ренси. Я говорила ранее об этой редкостной женщине, я хвалила ее, но могла дать только неполное понятие о ее доброй, любящей душе, чистоте ее сердца и добродетели, соединенной с совершенною кротостью и снисходительностью. Словом, я опять нашла мать в матери отца моих детей, которых любила с нежностью. Но ее сын! Сын! О, с какой любовью глаза ее следовали за малейшим движением его! Как она вслушивалась в его слова, даже самые незначительные, и как он был хорош со своей старой матерью! Она, уже в преклонных летах, видела от него такое внимание, какое оказывал бы он юной дочери короля. Добрая мать с глубоким умилением наслаждалась этой нежностью своего сына. Она была очень счастлива, и такое счастье не могло быть продолжительно…

В тот день, когда императрица-мать приехала в Ренси на завтрак, я имела честь представить ей мою свекровь. Госпожа Летиция, добрая от природы, оказала особенную благосклонность матери Жюно, которого любила как одного из своих сыновей. Она посадила ее подле себя, разговаривала почти все с госпожою Жюно и завоевала ее совершенно. За завтраком моя свекровь сидела за столом рядом с графом Лавиллем, камергером императрицы-матери. Господин Лавилль, всегда удивительно вежливый, разговаривал с нею и старался занимать ее. Я с удовольствием видела ее лицо, спокойное и счастливое. Заметив, что она не ест и как будто беспокоится о чем-то, я послала к ней моего доверенного камердинера Иосифа, спросить, здорова ли она. Она тотчас взглянула на меня с тихой улыбкою, и глаза ее наполнились слезами, но знакомое мне движение головы показало, что я не должна беспокоиться. Моя золовка, госпожа Мальдан, которая сидела в некотором отдалении от нее, тотчас заметила волнение своей матери. Когда вышли из-за стола, я подошла к свекрови и спросила, отчего была она в волнении за завтраком.

— О, тут нет ничего, кроме того, что я счастлива! — отвечала она, и голос ее прервался, а глаза опять наполнились слезами.

— Но вы плачете, милая маменька!

— Да, плачу. Но от радости. От счастья. Когда я увидела себя за одним столом с императрицей-матерью, когда увидела подле нее мое дитя, моего милого сына, я сказала сама себе: в этом доме теперь две самые счастливые матери во Франции. И я заплакала! Мое сердце было так полно.

Я тоже заплакала, слушая ее. Добрая, превосходная женщина!

Императрица-мать грела ноги подле камина, но подошла к нам, захотев узнать причину нашего волнения. Я тотчас сказала ей все. Она подозвала Жюно и, взяв его за руку, проговорила с неизъяснимою прелестью:

— Вы, может быть, не знаете, что Жюно так же и мой сын? Вы не знаете, что однажды он готов был погибнуть, чтобы спасти моего Наполеона? Но я напрасно сказала вам это, вы на меня рассердитесь.

— Ваше высочество! — вскричала моя свекровь. — Ах, нет! Я очень хорошо знаю любовь моего сына к императору: он отдаст свою жизнь за него. Мой сын любит вашего как брат.

Тут свекровь моя испугалась, не сказала ли лишнего, и взглянула на меня с беспокойством, но императрица-мать была так добра, так снисходительна и так чужда всякого этикета, что даже не заметила, о чем беспокоилась моя свекровь. Она взяла ее за руку со словами:

— Да, они любили тогда друг друга как братья. — Выйдя на каменное крыльцо, которое вело в парк, она прибавила: — Мой сын и ваш не только любили друг друга, как братья, но Жюно исполнял иногда и братские обязанности в отношении Бонапарта, а я знаю, что эта ваша материнская бережливость давала ему средства к столь благородным поступкам.

Жюно взял руку императрицы-матери и поцеловал ее с почтительной нежностью. Он всегда любил госпожу Летицию; но в то утро, когда она была так добра к нему в его собственном доме, она навеки освятила его нежную признательность к ней, и, провожая императрицу-мать в карету, он сказал ей это.

Вечером, за обедом, я заметила, что моя свекровь изменилась в лице. Я думала, что волнения этого дня утомили ее, но она не соглашалась, и я не смогла уложить ее спать раньше обыкновенного.

На другой день великая герцогиня Бергская должна была приехать к нам охотиться на серну. Погода стояла прекрасная, и хотя в конце октября холод уже давал себя чувствовать, небо было так лазурно, так чисто, а деревья еще так зелены…

Свекровь моя непременно хотела ехать на охоту и сказала мне смеясь:

— Я хочу этого для вас же: ведь вы не ездите верхом; так я буду вашей спутницей.

В самом деле, я тогда не умела ездить верхом, потому что муж мой не соглашался, чтобы я училась.

«Несчастный случай такого рода слишком ужасен для женщины, — говорил он мне всегда. — Я не могу решиться позволить тебе ездить верхом. Не хочу этого, или ты должна выучиться ездить по-мужски. В манеже у Пеллье ты будешь брать уроки; но только тогда, когда будешь уметь править лошадью и заставлять ее слушаться, насколько может женщина заставить слушаться зверя, который сильней ее. Тогда я соглашусь. Надобно уметь ездить верхом, как госпожа Гамелен, или не ездить вовсе, потому что женщины, которые поворачивают налево, когда галопируют правою ногой, не разбивают себе головы только по милости судьбы… О, ты никогда не будешь подражать им!»

Следствием этих милых страхов со стороны человека, который не знал страха сам, было то, что я долго не умела ездить на лошади. Ученье в манеже пугало меня, так что я предпочитала ездить на осле, что, однако, не помешало мне упасть в Поне, как я рассказывала.

Великая герцогиня Бергская приехала к нам на другой день. С нею были Адель Лагранж и господин Камбиз, совсем не царь царей и даже не царь шталмейстеров. С ними приехал и господин Монбретон, шталмейстер принцессы Боргезе, добрый, прекрасный человек, уважаемый и любимый всеми своими друзьями. Целое утро гонялись за оленем; потом обедали и вечером занимались музыкой. Я пела дуэт из «Камиллы» Фьораванти с Никола Изуаром, любезным артистом, которого видела я у себя часто и всегда с удовольствием. Не думаю, чтоб великая герцогиня радовалась, слушая меня и Николо, потому что у нее был самый фальшивый голос и вкус в музыке самый странный; но она любила говорить о музыке, и у нее даже бывали музыкальные вечера. (Зато как я счастлива, что помню один вечер, куда имела честь быть допущена, и слышала, как их императорские высочества принцесса Каролина и великий герцог Вюрцбургский пели итальянские ноктюрны и даже дуэты. Вот было что послушать!)

После этой охоты, на которую приезжала великая герцогиня, случился другой визит, гораздо более приятный для меня, потому что я уже предчувствовала, как пагубна будет чрезвычайная благосклонность великой герцогини для будущности Жюно. Увы, я не ошиблась! В этом можно найти причину его смерти…

Нас удостоила своим посещением императрица Жозефина. Она приехала провести большую часть дня в Ренси и была любезна со всеми, кто находился у нас. Моя свекровь была так счастлива, так радостно счастлива вниманием и матери и жены Наполеона! И с каким сердечным движением говорила она Жозефине, что Жюно любит императора больше всех. Императрица с чувством поцеловала ее говоря: «Я тоже люблю вас, хотя бы за то, что вы показываете мне, до какой степени еще любят Бонапарта старые друзья его».