Чтение онлайн

Вскоре я переехала в Саламанку и заняла дом, где прежде жил маршал Ней, в самой уединенной части города. Дом был без мебели, как обыкновенно водится в Испании, но генерал Тьебо устроил мое жилище, и я жила очень удобно. Сын мой был совершенно здоров и, по простонародному выражению, цвел, как розовый бутон. Я наконец получила из Франции известия, и очень счастливые, о своих детях. Будущее казалось мне прекрасным; я была еще молода и не знала многого, что узнала после: никогда не нужно строить замков на том, что называют верным счастьем.

Известия, полученные мною из Франции и доставленные герцогом Истрийским, отличались странным характером: это была самая причудливая смесь успехов, поражений, потерь, возвышений, благосклонностей и немилостей. Тут были немилость к Фуше, взятие англичанами Иль-де-Франса, присоединение к Французской империи Ганзы, Голландии и множества мелких владений. Кроме того, мы взяли Вале. Французская империя занимала тогда пространство от 54-го до 42-го градуса широты, что дало господину Семонвилю возможность сказать в одном из своих донесений Сенату: «После десяти лет борьбы, славной для Франции, самый удивительный гений, какой только являлся в мире, соединил в своих торжествующих руках части империи Карла Великого».

Но другое постановление Сената объявляло, что государство должно представить сто двадцать тысяч конскриптов 1810 года; причем новобранцев из приморских департаментов следовало не оставлять для сухопутной судьбы, а отдавать во флот.

Во всех получаемых мною письмах встречалась информация о том, что со времени своего брака император во многих отношениях переменился. Я думаю, собственное положение заставляло его беспокоиться. Чем более увеличивался колосс Империи, тем более он должен был внушать забот тому, кто довел его до такого фантастического, дивного могущества. Дела уже дошли до той точки, когда самые завоевания внушали радость, смешанную с беспокойством. Так, по крайней мере, говорили мне, когда император наш овладел герцогством Ольденбургским. Он, конечно, имел для этого побудительную причину в виде укрепления континентальной блокады всего северного побережья. Но император Александр не мог довольствоваться такими причинами. Государь, владения которого мы заняли, был его родственником, и, узнав об этом, он не мог удержаться от явного изъявления гнева. «Император Наполеон — слишком большой эгоист», — заявил он. Слова, особенно примечательные в год, предшествовавший бедствиям нашим в России.

Жизнь кипела в то время так бурно, что, обращаясь к этой необычной эпохе, всякий раз чувствуешь новую горячку воспоминаний. Слава наша еще сверкает так часто! Еще гордятся именем француза; это имя заставляло врата отворяться и стены падать. Сюше взял Тортосу, на что ему понадобилось всего тринадцать дней, хотя гарнизон там был многочисленный, съестных запасов было довольно, а припасов — еще больше. «Теперь, — сказал император, — маршальский жезл ожидает его в Таррагоне». И Сюше двинулся на Таррагону. «Ну уж этой не взять ему!» — говорили мне пленные испанцы и англичане, бывшие с нами в Саламанке. Но волшебны были слова, сказанные императором генералу Сюше о маршальском жезле! И Таррагона пала, как и другие укрепленные города Испании. Вот только развалины ее покрыло множество французских трупов [213] .

Примерно в это же время английский парламент торжественным актом вверил регентство принцу Уэльскому. Кажется, я уже писала об отвращении, которое чувствовал Наполеон к принцу и ко всем его действиям. Он упоминал его имя не иначе как с унизительным эпитетом. Принц отвечал на это умно (потому что был умен), но неловко и с какой-то искусственной простотой. В подобных случаях смешивается все, и если на такую игру ставят царства, народы превращаются в жертву и страдают. Нет сомнения, что ругательные книжонки, тысячами изданные с обеих сторон после разрыва Амьенского договора, растравляли раны и без того болезненные [214] .

В это же время случились события частные, но также очень неприятные: одно — отставка графа Дюбуа, префекта парижской полиции, незаменимого для императора в своей деятельности, дарованиях и привязанности; другое — поступление герцога Ровиго в министерство полиции.

Во всех известиях, которые получала я, мне твердили о новой императрице. И сколько разных мнений было выражено на ее счет! Особенно странно в этом отношении прозвучало письмо кардинала Мори: «Тщетно было бы пытаться дать вам понять, как любит император нашу очаровательную императрицу, — писал мне кардинал. — Да, это любовь, и на этот раз любовь истинная. Он влюблен, говорю я вам, влюблен, как не был никогда в Жозефину, потому что, надо вспомнить, он не знал ее молодой: когда они соединились, ей было уже за тридцать. Напротив, эта молода и свежа, как весна. Вы увидите ее и наверняка придете в восхищение».

Кажется, кардинал больше всего пленился роскошью красок на щеках Марии Луизы. Я увидела ее уже после того, как она родила: она сделалась гораздо бледнее, однако все еще казалось мне очень краснощекой, особенно когда ей становилось жарко, потому что на щеках ее был красный, а не розовый оттенок.

«И если бы вы знали, — писал мне еще кардинал, — если б вы знали, как императрица весела, приятна, как она искренна с теми, кого император принимает в свое дружеское общество! Вы увидите, как она любезна. Уверяю вас, императрица очаровательна для тех, кого император благосклонно допускает на маленькие собрания у себя в Тюильри. Туда съезжаются по вечерам, играют с их величествами в реверси, в бильярд, и императрица устраивает так много приятностей, так много милых пустячков, что по глазам императора видно, как ему хочется расцеловать ее. Там-то я желаю видеть вас, герцогиня, и господина парижского губернатора, потому что вы насладились бы счастьем императора нашего».

В то же время другие писали мне, что на вечерах императрицы, — до того как приходил туда император, — одно из величайших удовольствий доставляла она сама своим искусством, или, вернее, способностью шевелить ушами. Способность довольно странная, и, кажется, я не знаю, чтобы кто-нибудь другой обладал ею [215] .

Император хотел, насколько возможно не нарушая этикета, избегнуть неудобства, которое часто не только выводило его из терпения, но и делало несчастливым с императрицей Жозефиной: я говорю об окружавших ее людях. Мария Луиза, молодая, не знающая обычаев света (хотя она знала дворцовый этикет), привыкшая к величайшему домашнему уединению и к жизни совершенно семейственной, нисколько не удивилась порядку, предписанному ей, и не скучала. Император сказал, что она не должна видеть ни одного мужчины в своих комнатах, исключая Паэра, учителя музыки; но и тут было приказано придворной даме ни на минуту не оставлять императрицы. Однажды император нежданно приехал к Марии Луизе в Сен-Клу и заметил в углу комнаты мужчину, которого не узнал сразу; гнев был первым движением его, и он вспылил до того, что сказал грубое слово дежурной даме, кажется, госпоже Бриньоль. Она извинялась, говоря, что это Бьенне [216] , который должен был приехать, чтобы кое-что показать императрице из сделанного им для нее по заказу. Сначала император не говорил ничего, глядел на Бьенне, ходил по комнате, не переставая хмуриться. Потом, все еще с досадой, он сказал:

— Все равно… Он мужчина… А для приказаний, данных мной, не может быть исключений!

Он говорил справедливо — последствия оправдали его слова.

Впрочем, Париж веселился в этот год, как писали мне. Много было танцев; беременность императрицы развивалась благополучно, и будущее льстило надеждой на счастливые дни, хотя реальность явилась совсем иной. Мы в Испании не имели и надежды на лучшее. Девятый корпус не вышел на связь; португальская армия, составленная из трех корпусов и более чем из пятидесяти тысяч человек, находилась от нас только в пятидесяти лье, но мы не имели о ней никаких известий.

Император тоже очень беспокоился; до какой степени — можно судить по тому, что он рассердился на меня из-за того, что я не переслала ему письмо Жюно, писанное после сражения при Бусако. Депеша, отправленная Массена во Францию, была перехвачена испанцами и передана англичанам. Таким образом император только поверхностно знал о событиях, пока не приехал генерал Фуа, и потому-то, предполагая, что Жюно сообщил мне больше, нежели рассказал бы ему Массена, он сердился, что я не переслала письма Дюроку. Но могла ли я предвидеть, что Массена не сделает для армии того, что муж мой сделал для меня? Как бы то ни было, я получила упреки, и даже довольно резкие: они дошли ко мне через Нарбонна, а ему были переданы Дюроком.

Депеша Массена к Бертье, впрочем, была довольно примечательна, как мне рассказывали английские офицеры. Князь Эслингенский сознавался в приблизительном числе потерянных им людей, то есть говорил, что их было четыре тысячи, а почти достоверно, что он пожертвовал шестью тысячами человек при нападении на подножие Бусако. Кроме того, он заблуждался, как утверждали англичане, во всем, что говорил об их силах и положении.

В это время получила я также известие, что Жюно ранен. Молодой племянник сенатора Казабьянки привез мне это известие и отдал письмо Жюно, написанное за два часа до операции. Вот оно.