Чтение онлайн

Нет надобности описывать здесь подвиги ее в Бордо. Довольно сказано о них в разных мемуарах [30] .

Госпожа Тальен всегда была добра, но так действует на толпу очерненное имя, что народ никогда не мог отличить ее дел от дел ее мужа, и только те, кто понимал ее, могли оценить ее справедливо. Привожу одно доказательство.

Жюно привез Директории знамена, отнятые у неприятеля Итальянской армией [31] . Его приняли с восторгом, и директоры устроили по этому поводу общенациональный праздник, чтобы французский народ мог получить должное представление о правительстве, при котором одерживаются такие победы. В день приема Жюно госпожа Бонапарт еще не уехала к Наполеону и хотела присутствовать при церемонии. Она явилась вместе с госпожой Тальен. Они были тогда очень дружны, и Тереза даже принадлежала ко двору, часть которого составляла и Жозефина — как госпожа Богарне и, может быть, даже как госпожа Бонапарт. В это время Жозефина была еще прелестна: зубы ее были безнадежно испорчены, но когда она сжимала губы, то казалась молодой и прекрасной женщиной. Что касается госпожи Тальен, она находилась в самом цвете своей удивительной красоты. Изысканность наряда и богатство украшений обеих были таковыми, какие только приличествовали утреннему туалету. Можно представить себе, что Жюно не без гордости подал руки обеим этим прелестным женщинам, когда прием кончился и надлежало выходить из зала. Жюно исполнилось тогда двадцать пять лет; прекрасный собой, он был в тот день в великолепном мундире гусарского полковника; богатство его костюма соединилось с природной красотой, и молодой и храбрый посланник, еще бледный от ран, стал достойным представителем великой армии. При выходе он подал одну руку госпоже Бонапарт, которая, как супруга его генерала, имела право на первый шаг; другую руку подал он госпоже Тальен и так сходил с лестницы Люксембургского дворца. Народу столпилось бесчисленное множество. Люди толкали и давили друг друга, но хотели приветствовать своих героев.

— А вот его жена!.. Вот его адъютант!.. Какой молодой!.. А она, ведь, право, хороша!..

— Да здравствует генерал Бонапарт!

— Да здравствует гражданка Бонапарт! Она добра к бедным людям!

Жюно провожал госпожу Бонапарт, когда она поехала к главнокомандующему в Италию. Я удивляюсь, что Бурьен не поместил этой подробности в своих Записках{1}. Он, знавший так хорошо все домашние дела Жозефины, должен был знать много любопытного о ее жизни этого времени. Почему не упоминает он о девице Луизе, скорее компаньонке, нежели горничной, а в начале путешествия — и подруге своей госпожи, которая сажала ее с собой за стол и хотела, чтобы та одевалась одинаково с нею? Жозефина принадлежит к числу лиц исторических. Рассматривайте ее как девицу де ла Пажери, как жену господина Богарне или как госпожу Бонапарт — она достойна сведений самых подробных. Только из соединения и сравнения всех фактов потомство сможет создать портрет Жозефины, сколько-нибудь напоминающий ее. Иногда предметы, кажущиеся самыми ничтожными, дают повод к глубоким размышлениям. Жозефина как жена человека, управлявшего многим, как женщина, имевшая над ним некоторую власть, уже становится лицом, важным для изучения; хотя сама по себе она, может, и не очень занимательна, но тут надобно изучать ее тщательно.

Путешествие оказалось продолжительно, слишком продолжительно для Жюно, и он успел влюбиться в Луизу, наперсницу Жозефины. Но ему хотелось в армию, к своему генералу. Ему надоело это путешествие, которое длили без причины, но не без цели. Жюно часто рассказывал мне об этом путешествии, но только мне.

Как бы то ни было, это путешествие не произвело обыкновенного действия: оно не вызвало согласия и более искреннего обхождения. Напротив, с этого времени госпожа Бонапарт начала говорить о Жюно иногда с некоторой досадой и жаловалась с какой-то странной живостью, что он не сохранял к ней должного уважения, на ее глазах заигрывая с ее горничной!..

Что касается времени более близкого, госпожа Бонапарт уже не думала о девице Луизе или о неуважении адъютанта; я полагаю, не больше думала она и о самом Бонапарте. Мы в другом месте поговорим о предмете, который занимал тогда все ее мысли.

Госпожа Р. часто рассказывала нам о Жозефине. Она нередко видела ее при дворе Директории, поскольку очарование позволяло ей не оставаться безвыходно в своих садах. Мы слыхали от госпожи Р. презабавные размышления! Люсьен и все семейство его, особенно Полина, делали из этих рассказов ужасные выводы о будущем счастье своего брата.

Около этого времени одна из приятельниц моей матери, живя в Баварии, где поселилась, бежав из Франции, дружески рекомендовала ей племянницу генерала Вимпфена, имя которого знали в нашей армии и на трибуне. Это была баронесса Сартори, после известная всему литературному Парижу.

Тогда госпожа Сартори поражала своей странной наружностью, которая еще более бросалась в глаза из-за наряда, всегда смешного. Еще в молодых летах она уже имела довольно широкую талию. Походка ее казалась словно неверной, робкой, а большие глаза были бы недурны, если б не сходились вместе таким образом, который называют у нас а la Montmorency [32] . Госпожа Сартори была очень добрая женщина, но уж слишком романтическая; а это отнюдь не шло к ней. Помню, при первом свидании меня изумил ее наряд: батистовая рубашка и кисейное очень узкое платье, а тогда был декабрь месяц!

В это время Люсьен считался одним из лучших ораторов Совета пятисот: его речи поражали логикой и блестящим красноречием. Однажды мы повезли госпожу Сартори слушать его, чего она желала давно. Это доставило ей и радость и горечь, потому что она воспламенилась в отношении молодого трибуна опасной степенью восторга, тем более что в это самое время Люсьен чувствовал то же к одной молодой афинянке, графине Гравезон, настолько же белокожей, насколько госпожа Сартори была смугла; настолько же стройной, насколько бедная Сартори была расплывчата; наконец, настолько же приятной, простой и милой в обращении, насколько другая была жеманна, склонна к педантству и, правду сказать, скучна.

Эта история о полной талии напоминает мне одну особу, которая, впрочем, была очень хороша в свое время. Если она еще жива, то теперь уже в таких летах, когда рассуждения о фигуре не могут ее тревожить. Это госпожа Висконти.

Мать моя очень скоро подружилась с нею, когда госпожа Висконти приехала в Париж, будучи супругой посланника Цизальпинской республики. Действительно, она была чрезвычайно хороша; кажется, я еще и не видывала такой прелестной головки: черты лица нежные, но правильные, и особенно носик — слегка орлиной формы и вместе с тем немного приподнятый; подвижные ноздри придавали ее улыбке неизъяснимо очаровательный оттенок. Сверх того, зубы ее напоминали ровные жемчужины, а волосы, чрезвычайно черные, всегда были прелестно причесаны, в самом чистом вкусе древности: это придавало ей сходство с камеей Эригоны, известной всем любителям искусства.

Госпожа Висконти и одевалась с большим вкусом. Она, как все модные женщины того времени, с умом выбрала для себя только то из греческой и римской моды, что ей шло; и когда вечером она входила в свою ложу в Опере в кашемировой шали, подобной шали госпожи Тальен, ее находили прелестной лишь немногим менее этой великолепной красавицы.

Бедный Бертье так обезумел от нее в то время, что перестал пить, есть и спать. Можно сказать, что он сошел с ума от любви. Любовь его сделала госпожу Висконти лицом историческим, потому что Бертье связан с Наполеоном, а госпожа Висконти тут выступает как оттенок, как отблеск в тени. Бертье отправился в Египет с отчаяньем и оставил свое сердце в Париже, взяв в обмен все клятвы, какие только можно дать и принять в подобном случае; но тогда эта монета не имела большой цены; по крайней мере так думал он в пустыне, когда стоял на коленях перед портретом своего божества и плакал, вспоминая о своей Жозефине, потому что у него была своя Жозефина. Между тем как он плакал, госпожа Висконти, правду сказать, тоже не танцевала, потому что была слишком высокого роста для танцев, но она смеялась, веселилась и, говоря по совести, часто флиртовала. Тогда в Париже много было молодых людей, вернувшихся из эмиграции или вступавших в свет, и хоть она годилась им чуть ли не в бабушки, но они страдали по ней, как говорится в народе. Они окружили ее таким вниманием, что дела бедного Бертье шли более чем худо, потому что и без всякой измены трудно выдержать сравнение тому, кто находился почти за тысячу лье.

Я уже сказала, что госпожа Бонапарт-мать привезла с собою младших своих детей, и между прочим Аннуциату, последнюю дочь. Госпожа Леклерк, вероятно, уже предвидела в младшей сестре соперницу своей красоты и не любила, когда мать слишком часто брала ее из пансиона госпожи Кампан для выезда в свет. Я помню, что Полина приехала к нам как-то провести вечер, одета была прелестно и привезла с собою девицу Луизу-Эме Леклерк, свою золовку, прекрасную молодую особу, красота которой, тем не менее, будучи совсем особенного рода, не могла угрожать ей. Господин Август М., внимательный к малейшему знаку ее воли, находился в это время при Полине, и она вполне наслаждалась своей ролью властительницы. Вдруг входит к нам госпожа Бонапарт-мать, с женой Жозефа и Каролиной, которая приехала из Сен-Жермена. Она была восхитительна. Ее белокурые волосы в локонах спадали на белоснежные плечи и оттеняли свежее лицо, столь милое, что радостно было глядеть на него. Она приблизилась к сестре своей с веселым расположением девочки, на несколько дней выпущенной из своей тюрьмы. Веселье сверкало в ее словах, в улыбке, во всем, и она кинулась целовать сестру.

— Боже мой, маменька! — сказала госпожа Леклерк с заметной досадой, оттолкнув Каролину с такой силой, что та чуть не упала. — Вам бы не надо было позволять Аннунциате (она ясно произнесла это детское прозвище, понимая, что тем делает неприятное молоденькой своей сестре) кидаться на людей так рьяно: она похожа на крестьянку из Фьюморбо [33] .

Бедная Каролина отошла от нее со слезами на глазах и не произнесла больше ни слова. Эта небольшая сцена явно не понравилась матери, но она ничего не сказала при чужих людях. Что касается господина М., он с таким удивлением смотрел на Каролину, что это усугубляло всю странность сцены.

В Париже находилось тогда множество молодых людей из хороших семей, желавших поступить на военную и гражданскую службу. Из числа тех, кто часто появлялся у моей матери, она особенно покровительствовала одному молодому человеку из Тулузы по имени Форнье. Его пленил поход в Египет; он хотел участвовать в нем и просил мать мою рекомендовать его главнокомандующему.

«Этого я не могу сделать, — сказала она. — Генерал Бонапарт обошелся со мной не так, как следовало бы, и потому не стану просить его ни о чем. Но я могу дать вам письмо к Луи Бонапарту. Это добрый молодой человек, и я уверена, что по моему письму он сделает для вас все, что сможет».