Чтение онлайн

Маменька казалась удивленной, что Летиция не съездила в таких обстоятельствах к своей невестке. Она упомянула ей об этом, и та отвечала: «Синьора Панория! Не к ней я должна ехать, чтобы сердце мое было довольно, а к Юлии, к Кристине: там вижу я сыновей моих счастливыми; а эта… Нет, нет». Окончив эту фразу, она сжала губы и широко раскрыла глаза: движение, характерное для нее и означавшее, что она очень дорожит сказанным.

В этот день я особенно могла судить о материнской доброте госпожи Летиции. У нас никого не было за обедом, и в продолжение нескольких часов она говорила с моей матерью так свободно, как еще не случалось после приезда ее с Корсики. Обе начали вспоминать о днях юности. Госпожа Бонапарт говорила свободно, потому что с нами говорила она всегда по-итальянски, а французский язык, правду сказать, был ей труден. Помню, что в этот день она пересказывала нам, как в праздник Успения Богоматери была у обедни и почувствовала боли; как едва успела дойти до дома и родила своего Наполеона на грязном ковре. «Не знаю почему, — прибавила она, — распространили слух, что крестным отцом Наполеона был Паоли. Это неправда. Восприемниками его были Лоран Джубега, родственник наш, и другая родственница, Чельтруда Бонапарт». Кто знает госпожу Летицию, тот вспомнит, что она любила рассказывать о своих родственниках бесконечно.

В это время Полина спокойно сидела на своем любимом диване, любуясь собой в большом зеркале напротив, и приводила в порядок складки платья и шали, напоминая в то же время своей матери все, что претерпели они во время бегства из Аяччо. Мать императора часто потом пересказывала мне эти происшествия, но тогда они не казались мне так занимательны, как 18 брюмера, когда шесть лет сделали столь иным положение детей ее, которых она одна, слабая женщина, была вынуждена укрывать от гонения, нести на руках своих младших, продолжать путь в дурной лодке, иногда по берегу моря, где опасности еще больше увеличивались. Рассказывая про этот период своей жизни, Летиция Бонапарт была прекрасна и красноречива.

Теперь, описывая то время, когда для всего этого семейства начиналась новая эра, я хочу напомнить и кратко изобразить, в каком положении находились разные члены его в годы революции.

Когда Паоли намеревался отдать остров Корсику англичанам, многие из значительных местных семейств решили помешать этому его предприятию и сами хотели занять Аяччо, Сен-Флоран и Кальви, столицу Каталонии. Этим движением управляли: в Аяччо — Бонапарты, в Кальви — Джубега, в Сен-Флоране — Джентили. В Кальви и Сен-Флоране действовали с успехом; но в Аяччо, где влияние Паоли было очень велико, план патриотов не удался, и руководители их вынуждены оказались бежать. Тогда-то семейство Бонапарта, которому угрожали больше всех других, оставило город. Наполеон, один из организаторов заговора, укрылся в горах с Мольтедо, оба переоделись в матросскую одежду [39] . Его схватили приверженцы Паоли, шедшие с верхних долин; однако он сумел сбежать от них и через небольшой округ Марццолино пришел в Кальви. Тут узнал он, что мать с младшими братьями и сестрами еще не приезжала; тогда он сел в лодку и отправился в Аяччо. Но, узнав дорогой, что матери удалось прибыть в Кальви, он возвратился туда и нашел все свое семейство у Джубега и Паравиччини.

С госпожою Летицией были тогда Жозеф, Элиза, Жером, Луи, Полина, Каролина, Наполеон и Феш [40] . Из Кальви она переехала в Марсель и оставалась там до возвращения на Корсику, что случилось уже, когда сын ее был главнокомандующим Итальянской армией. Жером тогда жил у коменданта Кальви Казабьянки, а Каролину вверили семейству Паравиччини. Люсьена уже с месяц не было при семействе. Господин Семонвиль оставлял Корсику и возвращался во Францию сообщить Комитету общественного спасения, который желал лишить его головы, что не отдаст ее [41] ; он взял Люсьена с собою. Семонвиль обратил на этого юношу взгляд человека опытного, умеющего открывать ум и дарование, потому что сам он был весь дарование и ум. В отчаянии, что его назначают к духовному званию, к которому он не чувствовал никакого призвания, Люсьен подружился с господином Семонвилем, и тот хотел взять его с собой, когда был назначен посланником в Константинополь. Он делал таким образом доброе дело; не удивляюсь: умные люди, что бы ни говорили, почти всегда добры.

Люсьен остался в Марселе вместе с госпожой Семонвилль и ее детьми (в числе которых была прелестная Зеферина, племянница господина Семонвиля, после, как я уже говорила, вышедшая за Жубера) и c Монтолонами. Таким образом Люсьен спасся от австрийского плена, который ожидал Семонвиля. Вскоре он поступил на гражданскую службу, чего желал всегда, и отправился в Сен-Максимен. О Наполеоне говорить нечего: путь его известен.

Между тем как госпожа Летиция рассказывала нам об опасностях, от которых ей удалось спасти своих юных детей, они снова подвергались случайностям жребия, но теперь уже в Сен-Клу. Спокойствие в Париже не нарушалось ничем, и все было так мирно, что даже поездка наша в театр не расстроилась. В семь часов мать моя велела заложить лошадей; госпожа Летиция послала за своей каретой, потому что у маменьки была только двухместная, и мы не могли бы усесться в ней все четверо. Альберт уехал куда-то: кажется, к Жозефу.

Мы отправились в театр Фейдо. Зал был заполнен, как в обыкновенные дни. С самого приезда нашего госпожа Летиция пребывала в беспокойном, тревожном состоянии. Она не говорила ничего, но часто взглядывала на дверь ложи, и мы видели, что она ждет Альберта или Жоффра; но ни один из них не появлялся. Во время антракта случилось в партере небольшое волнение: поймали человека, укравшего что-то. Госпожа Летиция затрепетала, но не произнесла ни слова: истинно сильная душа. Поднялся занавес, и началась пьеса, но актеры, бывшие на сцене, вдруг остановились, и сам автор подошел к авансцене, поклонился публике и громким голосом сказал: «Граждане! Изменники отечества едва не убили генерала Бонапарта в Сен-Клу…»

Услышав эти слова, Полина закричала так ужасно, что, несмотря на происходящее в зале волнение, глаза всех обратились к нашей ложе. Госпожа Леклерк продолжала кричать, а мать ее, конечно не меньше своей дочери пораженная ужасом, старалась ее успокоить. Она сама была очень бледна и едва могла выпить стакан воды, которые велели принести.

Стали выходить, а тогда пробила еще только половина десятого. Приехав в театр, госпожа Летиция отослала свою карету; маменька также велела своей приехать к окончанию спектакля. Но, по счастливой случайности, наш слуга оставался в коридоре и сказал, что карета ждет внизу. Тогда маменька предложила друзьям отвезти их, потому что состояние госпожи Леклерк сделалось особенно беспокойно.

— Сначала я провожу вас к вам, а потом отвезу Полину, — сказала мать моя.

— Нет, нет! — воскликнула госпожа Бонапарт. — Поедемте на улицу Шантерен, к моей невестке. Только там сможем мы получить точные известия.

Бедная женщина трепетала и едва могла двигаться, однако держалась твердо и не плакала.

Через несколько минут мы оказались на улице Шантерен. Двор, подъезд, все было заставлено каретами, лошадьми и людьми, которые толкались и кричали; можно было оглохнуть от этого шума.

— Я очень хотела бы знать, где Люсьен и Жозеф, — сказала мать моя госпоже Летиции, когда та выходила из кареты. — Но я не имею удовольствия быть знакомой с вашей невесткой и потому не могу явиться к ней…

— Это все равно! — возразила госпоже Бонапарт. — В такое время, как теперь!.. И такой друг, как вы!

Но мать моя ни за что не хотела идти в комнаты. Через несколько секунд мы увидели Жоффра: он только что приехал из Сен-Клу и сообщил нам множество подробностей, которые я отчасти уже пересказала и еще перескажу дальше.

Возвратившись домой, мы нашли у себя Брюнетьера: он ждал нас. Почтенный этот человек был поражен горем: он очень любил Гойе, и падение друга чрезвычайно печалило его. Мать моя рассказала ему то, чего он еще не знал, и он отправился попытаться увидеть несчастного.

Через несколько дней после 18 брюмера, разговаривая о событиях, которые предшествовали этому дню, Гойе упоминал о Бонапарте с большим раздражением и, что было даже забавно, отказывал ему в огромном уме.

— Ну, это уже слишком! — возразил Брюнетьер.

— Совсем нет! — сказал Гойе. — Ошибки одних часто составляют успех других, и если бы Мулен, Баррас и Дюко помогли мне, когда Бонапарт приехал в Париж после дней фрюктидора, этот юнец не занял бы наших мест. А трудно ли было это?

— Да, не так-то легко, мне кажется! — отвечал Брюнетьер. — Какой мог бы быть предлог?..

— Какой? Да их было у нас двадцать, и самый малый потянул бы на военный суд! Во-первых, 18 фрюктидора, им замышленное и выполненное по его приказаниям.

— Но ведь это делалось для спасения республики.