Чтение онлайн

Мы чаще видели Габриэля Сюше, нежели его брата, который после сделался маршалом, а тогда почти всегда был в армии, где постепенно восходил на ступени славы. Габриэль был очень дружен с моим братом и потому принят в нашем семействе. Они вместе занимали должность контрибуционных агентов в Масса-Каррара во время известного возмущения, когда крестьяне хотели убить их. Сюше и брат мой тогда поступили с большим хладнокровием и убереглись от опасности более нравственной силой, которую дает холодное мужество, нежели благодаря помощи, присланной к ним после.

Уже несколько недель прошло после взятия Тулона, и, казалось бы, занятия военные и административные могли прогнать скуку, поглощая все время; но у Бонапарта оставалось еще по несколько часов каждый день, и он не знал, куда их девать. Шове, главный интендант армии, прекрасно вооружился против скуки: он принялся ухаживать за одной из очаровательных дочерей, кажется, начальника порта; и у Жюно были какие-то дела подобного рода, но Бонапарт оказался совершенно свободен и скучал ужасно. Однажды он обратился к Шове: «Скажите Сюше, что я приеду к нему обедать».

Для пояснения надобно прибавить, что Сюше, тогда начальник батальона, имел квартиру в Ласеле, небольшой премилой деревушке в глубине Тулонского рейда. Он занимал там маленький домик (почти лачугу), принадлежавший отцу девиц. Что же может быть естественнее, чем пригласить отца и обеих дочерей отобедать с молодыми офицерами, хотя самому старшему из них не исполнилось еще и двадцати пяти лет.

Сюше принял своих гостей, как принимал всегда: прекрасно и с радушным видом, прежде слов говорящим: «Я рад видеть вас у себя!» Брат хозяйничал у него как жена и заказал славный обед; все было мило, весело, и за столом шумели и веселились, как только могут веселиться восемь или десять молодых сорвиголов.

Нельзя же все смеяться: вспомнили, что надобно возвращаться домой; а это оказалось невозможно. Время было зимнее, и покуда они смеялись и веселились, шел снег, сделалась гололедица; сообщение с городом стало слишком затруднительно, особенно в темную ночь. Тотчас решились на следующее: сварили пуншу, начали пить, болтать и смеяться больше прежнего и так провели вечер. Но все это еще не конец: как дожить до утра? Куда деться? Во всем доме имелась только одна огромная постель, на которой спали оба брата. Занять ее предложили девицам, но так как спальня была единственной комнатой, где мог гореть огонь в камине, то они не согласились. Бонапарт уже тогда не любил брюзгливых людей, как он называл их, и предложил играть в карты. Вообще нельзя вообразить ничего забавнее Бонапарта, играющего в какую бы то ни было игру! Он со своим быстрым взглядом и верным суждением, что всегда показывало ему предметы в настоящем их виде, почему-то никак не мог научиться ни одной игре, как бы ни была она проста! Он делал гораздо проще — он жульничал [35] . На этот раз он отличился во время игры в очко, и какое-то время гаснувшая веселость еще длилась. Но вскоре бедные девушки иззябли; сон овладел ими, несмотря на желание казаться бодрыми, несмотря на страстные взгляды Шове и, думаю, Жюно, который не любил отставать от других, хотя крепость уже была взята. Наконец обе сестры не могли больше противиться утомлению, они бросились на огромную постель в углу комнаты и вскоре крепко заснули. Всякий знает, что холод и огонь в камине — самое лучшее снотворное. Вскоре все, кроме Бонапарта и Габриэля Сюше, храпели, кто на деревянных скамьях вдоль стен, кто прямо на стульях. Но двое игроков провели без сна целую зимнюю ночь, то есть по крайней мере семь часов. Иногда Бонапарт взглядывал на постель, где покоились молодые девушки, и когда Габриэль замечал, как живописно спит одна из них, он улыбался, но с таким спокойствием, которое даже странно в двадцатипятилетнем мужчине. У Бонапарта была только одна страсть, и она властвовала над всеми другими.

Целую ночь напролет играли они, повторяя однообразно: «Еще карту… Хватит… Еще…» Габриэль Сюше говорил мне, что и поныне, спустя много лет, ясно видит, как Бонапарт сидит в кресле, подпирая голову одной рукой и протягивая товарищу другую, и произносит: «Еще карту… Хватит…»

Маршал Сюше занимает важное место в нашей военной и политической истории. Я должна буду еще рассказать о нем. Теперь скажу лишь, что он был достойным другом Жубера.

Я говорила о Летиции Бонапарт, но, может быть, не так, как должно бы. Верно, ее представляют себе старой корсиканкой, которая была когда-то хороша, но в те лета, каких достигла она около этого времени (сорока семи или восьми), она уже была, попросту говоря, старуха, и довольно смешная. По крайней мере, так изображали ее некоторые несведущие биографы; а люди, не знавшие госпожи Бонапарт, почитают счастьем, что могут критиковать и смеяться насчет особ, дарованием или жребием поставленных гораздо выше их. Такова толпа!..

Я уже сказала, что госпожа Летиция была одной из прекрасных женщин Корсики. Несмотря на то что многочисленные роды истомили ее, а жизненные невзгоды покрыли морщинами ее прекрасное лицо, она произвела на меня сильное впечатление, когда я увидела ее в первый раз. В ее взгляде отражалась ее душа, и в этой душе много чувств самых возвышенных. Если слово ум принять в обыкновенном, общем его смысле [36] , то у госпожи Летиции Бонапарт было его не много. Около описываемого мною времени начала она играть роль хотя не заметную для света, но имевшую влияние на многие события в ее семействе; и потому я изображу ее, какой она была в эту эпоху; после она переменилась опять, и когда мы дойдем до того времени, я прибавлю к ее портрету несколько черт.

Выше сказала я, что госпожа Летиция имела характер возвышенный. Рано оставшись вдовой в такой стране, где глава семейства является для него всем, молодая мать сделалась женщиной сильного характера. Она была одарена утонченной проницательностью, общей для всех уроженцев Корсики; но никогда не доводила она этого свойства до обманчивого хитроумия, как некоторые из ее детей. Обыкновенно она оставалась даже правдива. В некоторых случаях смела, мужественна, в других упорна до невероятия; это замечали во множестве мелочей.

Она не знала литературы, не только французской, но и своей; не имела никакого понятия о светских обычаях, хотя наблюдала свет издали: Марбёф и многие видные люди часто бывали у нее в период захвата Корсики французами. Но это скромное представление о светских обычаях больше вредило ей, поскольку она беспрестанно боялась совершить какую-нибудь неловкость. Впрочем, Летиция была одарена от природы гордостью, которая сделалась благородством в новом ее положении. Она внимательно следила, чтобы ей оказывали должное почтение. И хоть была скупа до забвения всех приличий, но, я должна заметить, дарила много денег богоугодным заведениям и священникам.

Она была добрая мать, и дети, за исключением одного, все обходились с ней почтительно. Они окружали ее величайшим уважением и самой усердной заботливостью. Особенно Жозеф и Люсьен были очень хороши с нею. Что касается Наполеона, он не оказывал матери такого внимания, как его братья, и мы после увидим, почему именно. Госпожа Бачиокки тоже не совсем хорошо обходилась с нею; но с кем же она поступала иначе? В жизни своей не видывала я никого, столь неприятно-заносчивого, как она.

Восемнадцатого вандемьера, вечером, мы собрались в комнате маменьки играть в лото– дофин, ее любимую игру. Госпожа Казо, ее дочь, госпожа Монденар и много мужчин из нашего общества сидели вокруг большого стола, и партия шла очень весело. Вдруг подле дверей остановился кабриолет, и какой-то мужчина в два прыжка взлетел на лестницу. Это был брат мой, Альберт; и вот что он сказал:

— Угадайте, какую новость принес я?

Все были очень веселы; физиономия его также сияла весельем, и потому все пустились отвечать ему разными дурачествами. Он качал головой.

— Ты выводишь из терпения, — сказала маменька и взялась за мешочек с шариками. — Ведь не о переменах в политике собираешься ты сказать.

— Знаете ли, маменька, — возразил Альберт с важным видом, — знаете ли, что сказанное вами шутя очень может сбыться? Бонапарт во Франции.

Лишь только брат мой произнес эти слова, все сделались неподвижны, как по мановению волшебной палочки. Мать моя уже вынула один шарик из мешка и держала его, подняв руку вверх, между тем как другая рука ее выпустила мешок, и все остальные шарики покатились по паркету, но никто не обращал на это внимания; каждый оставался в своем положении. Альберт находил в ситуации только одно комическое; громкий смех его прервал наше оцепенение.