Чтение онлайн

Тускло-огненное, оранжевое солнце прощально глядит сквозь сосны. Снега потускнели. Синицы скрылись. Безветрие. 5.15 — посидел на лавочке у входа, 15 градусов, а не зябко. Потом взад-назад по улочке, понизу, вдоль участка киношников! Медленные сумерки; тут и там затеплились желтые пятна окошек. Пес Тузик с Найдой еще у ворот. До ужина — Даррелл. Звонил Але в 6.30 — еще нет дома. В 6.45 — застал. Рада. Завтра приедет.

Кино: грузинский фильм, со специфической грустью и юмором. Краткий разговор с Т.А. [Луговской]: о ее руках, о гадании ей, о застенчивости, о несостоявшейся ее славе. Холодно в фойе. Дома обогрелся…

P. S. Сегодня у дежурной, когда ждал Мар. Мих., молодая, красивая женщина (соседка по столу) хотела уступить мне единственное кресло… Вечером на горке, в сумерках, одинокая молодая женщина предложила свои финские сани! «Хотите покататься?» Я ей сказал: «Это для молодежи». Ответила: «Ничего (!), здесь никто не увидит!..» Все со мной предупредительны, сугубо почтительны, с кем ни зайдет разговор, все знают имя-отчество… готовы к услугам. Старость заслуженного человека — это сегодняшняя реальность, сегодняшняя данность (а никак не могу привыкнуть…). Записал сегодняшний вечер.

12 февраля.

8 часов утра. В прозрачных сумерках утра — серебряные сети заиндевевших берез (неподвижно раскинулись). День взошел голубой, в седых опушках леса, сияющих снегах, пляшущих в воздухе искорках…

После завтрака дремал до 11-ти: тяжело спал ночь. Тяжкие сны: обреченное бегство по каким-то лестницам, потом репетиция в Филармонии, которую никак было не начать из-за неверной рассадки и кончая отсутствием партитуры… (Брамса, между прочим!)

11–12 кружок (мимо кочегарки, до «злой собаки», через «пруд» — домой). Шагалось бодро. Подгонял резкий морозный ветер. Дома — комната, полная солнца. Спустился, посидел на уже пригревающем солнышке у входа. В 12.30 из-за угла — Аля со своим клетчатым мешочком и моей хламидой под мышкой (в комнате сразу появились газеты, журналы). После обеда сон и растеплившийся Цуц.

В 5 часов — лесной дорогой, вдоль горок в Комарово. В гаснущем небе над силуэтами сосен — высокие розовые тучки. Тамара Павл., одна, с жиденьким своим, беленьким, очкастым и температурящим внучонком. Домой в снежном сумраке чернеющих ельников. Над лесной поляной — серп прибылого месяца, окруженного зеленоватым нимбом. Алина забота: хорошо ли я иду? Поет снег. Дома — отогревание ног. После ужина, Аля — с неизбежной «Литературной», я — с «Вокруг света» (в тепле, тишине, бездумье и отдыхе отяжелевшего тела и душевной дремоте).

13 февраля.

Тяжкий сон о подводном (?!) медведе и спасении от него. Преодолев «скорбь пробуждения», встали вовремя. Деревья за ночь обросли пушистым инеем. Синицы, перепархивая, сбрасывают его. Пушистые комочки его косо летят, подхваченные дыханием ветерка. После завтрака дремал. Аля читает болгарские стихи в переводе Солоухина.

10.30–1 час Аля улеглась поспать (подглядывает сквозь сон), а я — Брамс, 4-я ч., и запись вчерашнего дня и сегодняшнего утра. Пошел мелкий, косой снежок. Аля в аптеку, за носовыми каплями, я — с Дарреллом. На березах наших кроме синиц часто гостит еще пара дроздов. Прилетают, видимо, отдохнуть. Распушат шариком грудь, втянут голову — поглядывают, подергивают хвостом.

После обеда в починенную утром фрамугу Аля накрошила хлеба и мяса синичкам. Потом я дремал. Аля читала журнал. С 3.45–5.15 мимо «злой собаки», по верхнему просеку вышли выше черкасовского поворота. Домой — вдоль полотна ж. д. — и по 2-й Новой улице (у кочегарки два «тяв-тява»: мне и Але).

Отдаленный дятел, услышанный только Алей.

Мой, «внутренний» дятел.

Поначалу трудно идется: очередная волна недомогания. Потом все лучше и лучше. У ж.д. полотна запах: гарью, углем, железом, смазкой (почти запах детства).

У аптечной повертки встреча с Цыганом и «ссора» его с рыжей лайкой Найдой. Аля о том, как любила маленькой, чтоб ее возили в санях, сделанных отцом, но и как удовольствие всегда было испорчено тем, что мерзли ножки, как их ни кутали.

Дома, не зажигая огня, сидели до густых сумерек, когда стволы моих березок затеплились отраженным светом от освещенных окон 1-го этажа. Невольно всплыли предстоящие проблемы: Япония, разлуки, Алиной ситуации в связи с моим уходом из Филармонии, званий ее, педагогики и т.д. и т.д. Все, что и на сегодня не поддается разрешению… В 8 час. кино. Совершенно страшный, бездарный венгерский фильм «Мужья в командировках». 10.15 — Аля пошла звонить своим. Я — записал день (с обеда).

14 февраля.

Пасмурно, ветрено, летит с крыши снежная пыль, метель клубится. После завтрака дремали. Так и не вышли на улицу: полеживали, подремывали, читали. Радовались на мелькающие фигурки синиц, шум крыльев голубей, на неуклюжий «стоящий» полет сороки над лесом. К величайшему удивлению, на наших березах появился сегодня ни больше ни меньше как черный дрозд с золотым своим клювом?!. Каким образом он остался зимовать?! Вышеупомянутые дрозды (подозрительно темной окраски) не его ли дамочки? Очень вероятно.

Так и просидели до обеда в комнате, тишине и покое. Только не надолго выходили в холл (пока очередная Машенька убирала), где Гайдаров рассказал эпизод из своей киноработы с Лилей Бутти (Боже мой! Я помню ее хорошо. А жила она как будто 5000 лет назад…) да местный директор «жалился» всячески на строителей и будущий ремонт. После обеда — опять тишина и дрема, чтение. В проеме окна по-прежнему мельтешатся снежинки, и мотаются на ветру березки. Показалось было сквозь тучи бледно-розовое пятно солнца, но скоро исчезло…

В 5 ходили на чаепитие (неожиданные уколы электрических разрядов, когда тронул Алю за локоток ее розового свитера!). Симпатичный, усталый человек — сосед наш по столу — разговорился о «таинственном», о гадалке в Болгарии, о «судьбе» на войне, об органичном и умозрительном восприятии в связи с возрастом. У себя, Аля с неизбежным журналом, я — записал день. В 8 часов кино «Возвращение прошлого» (Венгрия). После сеанса разочаровательный спор с Т.А. [Татьяна Александровна Луговская], С.А. [Сергей Александрович Ермолинский] и Шапиро, представшим во всей своей диалектической лояльности. У себя тихонько пожалели об еще одном излишнем сближении (Т.А. и С.А.).

15 февраля.

Утром серо, идет снег. Около 11 вышли. Небольшой кружок мимо «Горького», направо, еще направо, к лесной горке — и домой.

Пронзительные рассказы Али о детских ее горестях: кража лыж, когда ей было 10 лет. Маме она объяснила отсутствие лыж «крушением» вагона, в котором лыжи якобы ехали. Кража номерка и пальто в поликлинике, которое только что с трудом «построили» папа и мама; кража флейты, когда уже работала в кино, флейты, тоже приобретенной усилиями всего дома… Правда, флейта была найдена и возвращена. И наконец, в школе кража каким-то ежеподобным Сидоровым — соседом по парте — коробочки из-под папирос, содержавшей «драгоценности» вроде корпуса от часов (без механизма) и пр.