Чтение онлайн

Почему же, почему ее нет здесь самой? Почему сама она лишена радости?

Почему дано ей жить только во мне?

За что же, Господи, ты пресек ей возможность благодарить Тебя за каждый миг дыхания?.. Ведь она так умела славить Тебя своим даром радоваться!..

После обеда навестил меня Ефим Григорьевич. Сказал мне: «Вы даже в своем несчастье счастливы…» 8 час. вечера. Впервые пишу при электрическом свете… Небо затянуло, зашуршал дождь… Осень идет…

После ужина у меня Андр. Митр. Снова о молитве, Писании, религии…

17 августа.

Ночью томительно проснулся, было 1 час. 40 мин. — час Инны… До самого обеда сидел вспоминал Седьмую симфонию Бетховена. Зашел Коля Р. Сел писать, бедняга, письмо своей Тамаре.

Пошел дождь. Холодно. Ветрено. В городе тоже, верно, ненастье…

И над могилкой… с креста свисают светлые, холодные капли, качаются мокрые, тяжелые березы на ветру…

И впереди вот так же: холодная, одинокая жизнь в пустом Инкином доме…

Навсегда…

После обеда поиграл «Лебедя». Выглянуло солнце. Вышел подышать. Посидел у «Виллы Иренэ» и на бревнах у моря. Над заречьем сгрудились тучи. Море холодное и пустынное. У Рабиновичей; беседа с Верой Евгеньевной о болезни Инны.

18 августа.

Утро погожее, тихое, теплое. Позвонил Коле. Условились идти на хутор. Переехали на тот берег и пошли, не торопясь.

Пройдя деревню, отдохнули в тени сарайчика у зеркальносолнечной протоки. На дальнем берегу пестрой лентой тянулось стадо, высились стога, синел боровой берег Тихого озера.

На хуторе, у стариков, закусили, попили чай, побеседовали, прикидывали, что где сделать по дому, если придется жить. Старики совсем подряхлели. Особенно бабка, в чем только душа держится… Вынесла показать шерстяные носки, связанные ею для Инны… «Это я — для хозяйки… а хозяйка-то и ушла…»

Сходили на бережок, я умылся холодной речной водицей.

Вместе с дедом высоким берегом реки — все я боялся, как хватит сил увидеть его, — дошли к Лидии Григорьевне. Над дорогой, над рекой реют щебечущие стаи ласточек. Провода сплошь унизаны ими. «Готовятся к отлету», — сказал дед. Вернулись на хутор. Малый часок посидели в тени на пороге крыльца у пчельника. Скитская тишина. Гудят пчелки.

В солнце и тепле раскинулись старые сосны. Появился дедов кот, ластился, разлегся неподалеку в траве. Впервые понялось: ведь это все мое… может быть, здесь будет моя Пустыня, жизнь грядущих дней…

Бабка, провожая, сказала: «Каждый должен готовиться в путь печальный, дальний путь, неизбежный путь…»

Необычаен был сегодня мир: после ненастья и холода — зеленеющая земля раскинулась в безмолвии, тепле и свете, окутанная нежной, прозрачной дымкой. Поля, опушки лесов, излучины реки, дали — все будто курилось, истаивая в тончайшей синеве…

Но легче, тоньше и нежнее был трепет в Душе моей, рожденный то ли полнотой любви, то ли неутолимой скорбью, а может быть, прикосновением живого присутствия Инны, ибо не она ли это простерлась и таяла сегодня голубой дымкой, окутывавшей землю светлым покоем и несказуемой лаской?!

Коля сказал мне: «Ты богаче, чем когда-либо!» Да, может быть, это и так, но все богатство я отдал бы за минуту простого, осязаемого присутствия Инны…

Стукнула калитка — и я дома. Никто не ждет меня.

«И возвращаются ветры на круги своя».

Вот и я вернулся на свой круг: Ее нет.

19 августа.

День ясный, жаркий, летний, в солнце и упругом, плотном ветре. Даже кобылки застрекотали. Над самым моим окошком верещат прилетающие клевать черемуху стаи молодых скворцов, шумливых, веселых, неугомонных.

До обеда занимался Седьмой симфонией Бетховена и Шестой Прокофьева. Поправил вчерашнюю запись.

Вечером гостил у батюшки с матушкой. По дороге к ним посидел у беседки в парке, у пруда.

Часто теперь, чтобы смочь осмыслить окружающее, я должен представить себе Инну около себя. Вот и сейчас: вся прелесть, ласка летнего вечера, отраженная в прудике, прощально озарящая стволы сосен (пока я не представил себе Инну рядом), была для меня лишь одной из опустевших горниц Природы…

Домой возвращался пляжем, в густом сумраке. Мерцали звезды. На горизонте клубилась непроглядная мгла. Мертвенно отсвечивали влажные отмели. Из-за черных силуэтов сосен поднимался золотистый диск луны.

20 августа.

Утром проснулся в угрызениях совести по поводу невоздержанности у бати и невладения чувствами (у моря).

Занимался до обеда Салмановым и прослушал Седьмую симфонию Сибелиуса. День по-вчерашнему жаркий, ветреный, с кобылками, мухами и скворцами.

Но над всем сегодня — грусть… Грусть тяжелая и бездонная…

После обеда привел в порядок записки.

Днем заметил на стене, в ногах своей кровати, золотистый отсвет. Оказалось, это ярко-желтый Инкин домик отражает солнце и бросает отражение мне в окошко.

Вот еще, может быть, почему нельзя кончать с собой: самоуничтожение будет ведь и концом последней возможности общения с Инной, хотя бы в мыслях и чувствах.

Перед ужином — ненадолго к морю. Залив и небо в дымном мареве. На закате — прорыв в тучах и вонзаются в море бледно-сияющие мечи Бога Саваофа.

Потом посидел под окошками Инкиного домика. Окна были открыты. Тихо колебались занавески. И было так, будто Инна только на минутку вышла. Садик ее за эти два года превратился в маленькую чашу. На нашей березе уже первые желтые листья. Земля густо усыпана березовыми летучками. Никогда не видал такого обилия их. Медленные, густели сумерки. И была медленная пытка безвозвратного отсутствия Инны…

21 августа.

С утра до обеда: «Петрушка», «Аполлон», «Лебедь».

Тихо, серо, моросит. День сегодня изобилует «общением»: письмо О.И. Ачкасовой, насыщенное атмосферой последних дней Инны; письмо от Маршиды — принесшее весть из покинутой и ждущей меня тишины на Тверской; посещение мной Фукс, привезшей мне лекарства и деньги; наконец, мой визит к милой и ставшей нечужой Наталье Антоновне, прошедший в разговорах о судьбе Марианны. Там застала меня гроза.

Возвращался домой автобусом, в сумерках и ненастье.

22 августа.

Суббота. Не могу без злобы и омерзения думать о себе, о своей никчемной борьбе с курением… отсюда, наверное, и некая расхлябанность, которую замечаю последнее время.

Решил не заниматься, поехать на ту сторону в лес, продышаться, позаимствовать сил.

Солнечно. По горизонту — тяжелые облака. На реке сильный ветер, но в лесу даже припекает слегка. Свернул вдоль второго болотца, дошел до картофельного поля и прошел дальше, куда с Инной не попали из-за топкой низины. Нынче тут сухо. Окружной, новой дорожкой вышел, как и ожидал, к началу Чертовой горы, против заветной опушки «ржаного поля».