Чтение онлайн

Брамс, Вторая симфония

Лучший в моей жизни Брамс. Так мне кажется. Домой, белой ночью среди полей, холмов, в отсветах плесов далекой Томи.

(Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно…)

7 июня.

Суббота. Солнышко наконец. Вышли на скамейку (котенок и мальчик). В 12 часов мэр города, на 2-х машинах.

Ботанический сад. Университет. Бревенчатый, весь в деревянных кружевах квартал старинных потемневших домиков (Детский сад).

Катер. На нем вверх по Томи ползли 3 часа… Могучая, но мертвая река. Одинокая утка. Природа меньше осквернена, чем где-либо. Живительный, холодный речной ветер. Могучая броня «Синего камня». Водовороты. Трап!!.

Спал как мертвый с 6 до 7. Лежал до 9-ти. Машина на концерт.

Областной драматический театр. Дирижер Ю. Симонов.

Слонимский, Симфония

Бах, Концерт для двух скрипок и оркестра

Чайковский, Шестая симфония

Треволнения Али: аварии; падение Зильпера; путаница с «чествованием» оркестра. Прием чуть было не сорвался… Спас Либерман. Дома во 2-м часу. Шофер сдает меня с «рук на руки». Перемолотая от волнения, уложившая все чемоданы — Цуц.

8 июня.

Воскресенье. Уложил чемоданчик. Аля — внизу со скворушками, травками, солнцем. В 12 — машины. Всеобщие проводы. Статья. 12.58 — отход поезда. Очень хороший, новый вагон. Отдыхаем. Аля спит. Мне — не удается. Заболевание Симонова… Видимо, мне нежданно придется дирижировать завтра… Склочка Синицы и К° по поводу «разложенцев». Об этом — с Либерманом. Спал с 9-ти до 1 часа ночи.

2.30 — Омск. Несмотря на ночь, встреча, цветы. Со всеми в гостиницу на берегу Иртыша. Под окнами пристань. Симонов окончательно разболелся.

9 июня.

Понедельник. Хорошо спали в очень хороших постелях до 11-ти утра. Окончательно ясно: мне сегодня дирижировать.

Номер очень хороший, но на пристани — громкоговоритель, который не дал заснуть после обеда. С 12 до 1 час. партитуры Брамса и пр. Дождь, ветер, ненастье. 6 часов — машина. <…> С 6.15 до 7.30 репетиция (фанерная акустика, но играть легко).

Концертный зал Филармонии.

Концерт:

Вебер, Гайдн, Брамс.

После концерта — Либерман (опять о «разложенцах»),

10 июня.

Вторник. В 8 часов встали. 9.30 — на репетицию. В 10 начали, кончили — 10.40. Дома обычные приготовления и запись дней. Но причалила и стала оглушительно тарахтеть землечерпалка в реке… Отчаяние. <…> Ничего сделать нельзя… От отчаяния (после мытья, горячей воды нет; принесла кипяток в ведре «ваша горничная») грохот «врос» в уши: дремал до 6.15.

Концертный зал Филармонии.

Концерт:

Глазунов, Пятая симфония

Шостакович, Пятая симфония

Концерт — хорошо; 3-я ч. Глазунова — чудодейственно…

Все хорошо кончилось. У нас Буяновский <…> и потом пересидевший всех Либерман: «Поезжайте за границу…»

ВСЁ.

8 февраля.

В 1.15 выехали, в 2 — обед. Аля у меня устраивает, в 3.20 — скрылась. Пешком, узнаваемыми ельниками, — в СК [Дом Союза композиторов]. Мальчик и его мнение о моих «пеших» возможностях. «Вам идти час туда. Лучше вам на автобусе!» — «А ты?» — «Я на лыжах: 5 минут». — «А сколько туда километров?..» — «Да 1,5, наверно!» Араповы, его: «Природа, семья, работа и красота». И тут же нотки ущемленности, обойденности наградами. <…> В 5 дома. Толубеев. Чтение «Львов». 8 час. — шведская картина (о старом профессоре — Тибо…). От очков, духоты — тяжесть, сердцебиение, усталость. Сразу удобно (?!) заснул. Пробуждение в 3 и в восьмом часу.

9 февраля. 8.30 — встал. После завтрака дрема. 10–12 час. — Брамс, 1-я ч. Синички за окном на березах. 12–1.30 — до станции, вчерашним подъездом — домой. (О Рыссе… Крайняя дача с высоким забором: «Злая собака. Берегитесь!») Заснеженные с севера стволы. Две абонементщицы, показавшие мне дорогу (футболисты на льду, воспоминания о Гликмане). За обедом «лечебная» снедь соседок. Потяготная дрема. В 4 часа с трудом, насильно, до санатория Горького. Хотел до шоссе, но вернулся, сидел у входа. Ветерок. С деревьев косо падают, летят комья снега. Нет-нет да вспомянутся Шерман и его подозрения… ну, что ж делать.

5.30 — у себя. Запись дней. Легкие, светлые сумерки. Потом белая кафельная теплынь ванны и тишина. В 6 часов поговорил с Алей. Всё, слава Богу… (их четверо!) Смерклось: стемнело, засияли окна. Ужин; вереницы полуушедших, умирающих, молодящихся скелетов, вступающих в гибель: Гайдаров, Шапиро, Толубеев, вчерашний багровый Арапов и вступивший в их ряды сегодня — я (окончательно ли???). Дочитал «Нгоньяма желтогривый» [Э. Гленвилла].

В 8 час. кино «Берегись автомобиля» со Смоктуновским. После кино беседа с Шапиро и Т.А. Луговской (!) и ее мужем (о куреве, о Караяне, дирижировании, целомудрии в музыке). Возбужденность, бессонница. В 12.30 пришлось допринимать (синтолан) (?).

10 февраля.

За окном качаются березы, сосны; каждая ветка, каждый ствол по-своему и в свою сторону, ветряное смятение в лесу. В воздухе крутится снежок-порошок, густо толкутся снежинки, как комары-толкуны летом. Попархивают синицы.

Встал в 8.30. После завтрака дрема. С 10.30 до 12.30 Брамс, 2-я ч. Наконец-то не без толка. 12.30–2 час. мимо «Горького», репинскими снежными переулочками — на шоссе. Вдоль мутно-белой стены (мглы) залива, слившегося с небом, по шоссе до СК. 15-минутный передых у Араповых. (Тамара Павловна пасет ребят. Арапов работает над своей родословной?!) Домой — лесом. Ветер стих. Небесное сито сыплет отвесный снежок. Если остановиться, слышно, как по лесу от него идет тишайший шорох.

Моя молодежь за столом усиленно потчевала меня спиртным. От соблазна сего отказался…

2.30–3.30 полудрема. Дважды внезапно ускорялось биение сердца. Казалось, что от мыслей. А может быть, наоборот, и мысли — тоже результат какого-то физиологического толчка? (как и в снах?).

За окном все порхают синички, присаживаются напротив на молодых березах. Верно, кто-то их подкармливает здесь, на балконах. Нет-нет да пронесется облако снежной пыли с крыш. А в доме стоит густая, звенящая тишина: ни звука. Сейчас (4.15) насчитал на березах 16 синиц! Потянуло выйти. С 4.30 до 5.15 мимо «Горького», аптеки, по шоссе — домой. Немного снежит, немножко метет, небо низкое, резкий ветерок с востока. Неуютно… и все-таки хорошо. Вернувшись, встретил отбывающего Толубеева. (Но сердце опять почувствовал; так бывало во время гребли летом и по утрам после ангины. Не сильное, но зловещее какое-то ощущение; не то боль, не то спазм, не то воспаленность… Может быть, переходил сегодня? Получилось всего 7 км. Ну, там будет видно…)

В 6 час. звонил Але: досадует, волнуется по поводу путевки сюда. «Часок» у себя, без огня, в сумерках. Стемнело. Береза опустела. Синички где-то на ночевке. 2-й звонок к Але: успокоил, чтоб не делала проблемы из устройства путевки. Обойдемся! До ужина почитал Даррелла. Между ужином и кино — тоже. Картина — советский детектив. После сеанса опять долгое сидение у глядящих в ночные снега окон фойе.

11 февраля.

8.30 встал. <…> Ясное утро. 10.30–12 час.: Брамс, 3-я ч. 12–1 час — кружок мимо кочегарки до полотна, к станции, мимо катка — домой (буфетчица с собачками: Цыган и Найда!). Бледная голубизна неба, подернутая дымкой. Бледно озаренные солнцем сугробы. Крепко подмораживает; свежий снег похрустывает, посвистывает под ногами. В воздухе мелькают искры снежных кристаллов. Дома — ожидание Мар. Мих. с ее милостью по поводу Алиной путевки. Ее прибытие и полное мое удовлетворение. Чтение немного до обеда. Часок полудремы. В 3.30 солнце (прежде чем опуститься за оснеженные макушки сосен) заглянуло между неплотно сдвинутых портьер и бросило прямо мне в лицо светящее золото косых лучей. Мы улыбнулись друг другу, после чего я поднялся. Солнце стало медленно скрываться в предвечерней дымке, поднявшейся из-за леса. В 5 пойду пить чай. Закончил очередную прелестную главу Даррелла («…он смотрел на нас словно рассерженная пуховка»).