Чтение онлайн

После ужина продолжение темы о быте. Партия в шахматы. <…>

24 августа.

Четверг. Ненастье. Ветер. Дождь. Холодно. Не пошли завтракать. Доспали. <…> Попитались чем Бог послал. Я дремал, Аля убирала, вытирала пол, затопила и впервые села заниматься. Я сходил за газетами, записал запущенные дни на веранде, при обогревателе.

После обеда смотрели партию Спасского — Фишера. Аля легла с журналом. <…> В 6-м часу кончил запись дней (до сих пор). Аля ушла в магазин. Дождь кончился еще утром. К 5-ти холодный, затученный день посветлел, кой-где голубые просветы. Ветер упал. Тихо.

После ужина покупка Але брючек. Кружок в тишине вечернего парка, домой — по безлюдной Айе. Много сильно пожелтевших лип; желтые косицы на березах.

Дома — у круглого стола. Подвинули посуду — сели за шахматы. Сначала я сплошь портачил. Но когда Аля объявила «полную силу», вцепился в фигурки и я, и долго крутился, и сопротивлялся в Алиных лапах. Ночью пил молоко.

25 августа.

Пятница. На зов будильника — отмолчались. Выспались. Мылся, как всегда, из крана в саду студеной водицей. Синее, холодное утро. Золотом горящие стволы сосен. Низко плывут белоснежные груды кучевых облаков. Обильная роса. Завтрак дома. Аля: «Есть всякая вкуснятина». Сварила кофе, на столе: сыр, колбаса, яички, помидоры. Сам Цуц лакомится какао.

Алена, одеваясь: «Мормазетка заработала штаны!» и «Балагур-весельчак — транжира!» Аля села заниматься (работала до 12-ти). Я — около, на постели в сладкой дреме. Потом ходил за газетами. Аля, конечно, вцепилась в доигрываемую партию (Спасский — Фишер). Еле оторвал ее. До обеда на пляж (за батю и обратно). Ласковое солнце, свежий ветерок, вереницы облаков, журчание моря, невесомый воздух. Сияющий день. Хотели после обеда в дальний лес. Но пока Аля подклеивала свои вырезки о шахматах, день затучился, потемнел. Похолодало. Я сел заниматься на веранде (Четвертая Бетховена, 1 и 2-я ч.). Аля в комнате — за «Соловья». К 5-ти часам к Анне Максимовне. Закутанная в платок мышь в своем домике. Очень рада и тепла (о «выводах» стариков, о «как быть»? о фильмах ее зятя — «Каникулы Банифация», об отъездах в Ленинград). Домой, очень похолодало. После ужина дома. Светло, тепло. Записал день. Аля с книжкой Эльяша о балете (взятой у Синёвых). 9 вечера — партия в шахматы, по окончании Алена: «Черные играли гениально!» (Это я — черные!)

26 августа.

Суббота. Оба вялые. Завтрак опять дома. Пока Аля брякает посудой, убирает, подтапливает — дремлю. Начала играть, занималась до 12.30. Я медленно, недомогая, встал, наскоро брился, сплавал за газетами; придя, читал их. Холодно, сыро. До обеда проверка партии шахмат. В 5-м часу приехал на Дм. Вас. Копель. Поехали в Нарву. По дороге — гладиолусы Фире. У них очень холодно. Выручил ужин со всякой вкуснотой и тремя рюмками водки. Вечером Аля в ванной. Когда пришла ложиться, я уже засыпал. (Копель подарил еще один крестик.)

27 августа.

Воскресенье. Проснулись веселые и высланные. <…> Но после завтрака опять недомогание; видимо, простыл-таки у Анны Максимовны. Квартира здесь сущий ледник. Между завтраком и обедом весь день спасался под одеялом на диване. Аля с Копом — за бесконечными шахматными премудростями. После обеда схватка Копеля, Фиры и Алены на тему дымоходов в пресловутом «нашем доме»… Ушли около 5-ти на автобус. Ожидали около часа. На улице тепло и ласково. Наконец около б-ти — автобус. Рыжая великанша кондукторша, севшая мне лобком на плечо…

За окном синева реки. Сжатые поля в вечернем озарении. Успели в столовую на ужин. Вечером Аля на моей постели. Долгая беседа о предстоящем: 1) о хозяйстве, с которым Але и думать нечего справиться одной (Филармония! Консерватория!) Перебрали всех бабок, к которым можно будет взывать о помощи… 2) о «трудовом капкане», в котором мы оба зажаты, о невозможности вместе выйти из игры, т.к. у Али нет пенсии, и т.д. и т.д. Просто не представляю себе, как выдюжим. И совсем не вижу себя и своих возможностей за пультом… Говорили спокойно, трезво… Будь что будет… Будем стараться плыть…

28 августа.

Понедельник. Завтракали в столовой. Аля — с флейтой. Сегодня она нездорова — голова болит и нос не в порядке. Я с 10.30 до 12 на море. Море в тонкой дымке. На горизонте, за рекой, смутные очертания облаков. Тишь. Ласковые журчинки. Чудотворная легкость воздуха и дыхания. Тихое солнце. Дошел до камней, на обратном пути посидел на скамейке. Подходил старик-носарь с мужем Одинцовой, Людевиг (!!). Вдали, совсем низко, над гладью залива видел пронесшуюся стайку уток. Рановато… После обеда Аля с недомоганием — спать. Я — с Четвертой Бетховена (3 и 4-я ч.). Потом с журналом «Наука и жизнь». К 5-ти резко потемнело. Близится гроза. Непрерывные, во весь затученный небосклон, раскаты и удары грома, спорый дождь. Вышли на веранду. Домик вздрагивает от громовых раскатов. В 7 часов посветлело. Дома — немного у Синёвых. Аля опять с 18-й партией. Потом засела чистить заржавевшие от сырости свои ключики. Я — с журналом, читаю статью «Наслаждение — инструмент эволюции». (Обсуждали варианты дней отъезда.)

29 августа.

Вторник. Столовая. Очень свежо. Мглисто. Дома Аля затопила и за флейту. Я записал дни. На веранде очень холодно. И сыро. Только бы нам от этой сырости не заболеть напоследок. Вдоль моря — до заставы; сегодня над морем голубое молчание. Серебристо-лазурная тишь. Даже журчания не слышно: только легкие всплески. В бледной синеве неба — редкие островки белых чешуек. Пригревает солнце. Порой северный бриз чертит на воде темные полоски ряби. По краю моря лежит узкая полоса осенней сизой мглы, с белеющими над ней вершинами далеких облаков.

На стоянке — автобус. Кондукторша, водитель, две дачницы, молчаливо объединенные благодатью зелени, тепла, тишины.

Дома еще слышны звуки флейты. Чирикают воробьи.

Резко промерз в столовой. После обеда с Алей заходили на море, где стало холодно и темные кучевые облака заворачивают с востока. После обеда Аля легла с седуксеном: устала от занятий. Заболели нервочки. Спит. Подремав, сел рядом. Долго «открывал Америки» в Пятой симфонии Чайковского (1-я ч.).

Полная тишина. Ни звука. Пробурчал отдаленный гром, просыпался тихий дождь. Опять молчание. Стало будто и вправду «…и на земле мир, и во человецех благоволение». Забылся повседневный кошмар окружающего, и крохотный шарик земли, ежемгновенно могущий рассыпаться, показался надежной, нерушимой вселенной, как в детстве, а комнатка наша — неприкосновенным и недоступным убежищем.

Аля долго не могла проснуться. Вечером заходили к Дервизам насчет машины в Ленинград (о Соловках, о нобелевской речи, о Рабиновиче). Татьяна озабоченная. Дома две партии шахмат и урок «эндшпилей»: король + пешка, король + ладья. 12 часов ночи — звон струйки…

30 августа.

Среда. Неожиданно — утром весь в немощи. Наверное, результат ледяной столовой. После завтрака — лежу. День синий, холодный, в ледяном ветре. Аля — с флейтой: сонаты восьмилетнего Моцарта! Сквозь дрему слушал, как музыка струится подобно кристальному ручью: прихотливая, сверкающая, неудержимая, своевольная и вместе несущая великую закономерность единой причинной связи и страстности. <…>

Аля — в магазин, купить рубашку бате. Я лежу. Обедать не пошел. Аля одна там. После обеда вместе пошли к бате, снести подарок. Не застали. Сидящей на солнечной веранде старушке оставили пакет и записку. На обратном пути — долго у пруда в парке против беседки (до рынка — Аля за булкой, я на солнце на камушках). Яркая синева неба. Бездонной чистоты воздух. Многоцветность зелени деревьев. Переливчатая рябь на воде, холодный ветерок шевелит купы серебристых ив, но солнце сильно греет. Чувствую себя немного лучше. Соседка по скамье с остроухим, трогательно преданным ей, Мурзиком. Печальный старик, присевший неподалеку на пеньке. <…>