Чтение онлайн

Вечер у Синёвых, предлагают машину в Ленинград. Аля подтапливает <…> В город едем 5-го или 6-го.

31 августа.

Четверг. Слабоват, но здоров. Алины утренние труды: готовит завтрак, моет посуду, топит печку. В 10.30 уехала в Нарву за подарком для Петра Васильевича. Один… сел записал дни. День опять чистый, синий, очень холодный, но тихий. Чудесным образом Цуц обернулся молниеносно; вернулась в 11.30! Как раз в момент, когда закончил эти строчки. Перед обедом — за газетами и на почту, Аля — открытку Евгении Васильевне. Дома — анализ партии. Аля — спать, я ненадолго тоже. Потом 2 и 3-я ч. Пятой симфонии Чайковского. В 5 часов обсуждение спортивных новостей из Мюнхена. Вместе в магазин, занесли авоську домой и — на море. Здесь говорливо и сине. Яркое солнце, северный крепкий ветерок, цепочка курчавых облаков, уплывающая за горизонт. До слез люблю покой уходящих облаков… Игры псов. Тетка рядом: «Пилат, ко мне, Пилат, ко мне!» Так прозрачен воздух, что ясно виден северный мыс Нарвского залива.

7.30 — дома. Аля чинит цепочку. В 8 час. внезапное появление благословенной и родной Анны Максимовны. Любуется в окно на пылание заката. (О Нине Черкасовой, о Наташе и Леше Животовых, об Осиновой роще, о Волчонке и его добре, о Болотине, собирающемся открывать музыкальную школу в своем доме [в Усть-Нарве]).

Приход Копеля. Сергей отвозит Анну Максимовну. Вечер согласований вопроса дымоходов в будущем доме. <…> Сергей приглашает зимой.

1 сентября.

Пятница. Завтракаем дома; я опять полуболен (что за самочувствие: не то грипп сидит, не то, может быть, воспаление легких?). Аля — с флейтой (смешная пьеска Кванца). Обедать пошла одна. По дороге купила продуктов. Оставшийся день жуем газеты, «Огонек». Дома тепло, почти жарко, но сыро. День ясный, но очень холодный. Не выходил. Вечером Аля долго внушала мне (ключ) мудрости на будущее…

2 сентября.

Суббота. Пасмурно. Но зато потеплело немного. День посещений. Утром Жордания. В сумерках появился бледный и слабый Ефим, только что выписавшийся из больницы. Ходил смотреть на закат. Невеселое ему предстоит житье. Но не сетует и мужествен, хотя грустен и все понимает. Ушел в одинокий свой дом. Уже по темноте пришли Василий Платоныч с С. Конст. с непонятными вопросами от Берловича, наверное какие-нибудь пакости с переносом концерта и репетиций: приезжает амстердамский оркестр. Ефим сообщил о приезде завтра Мариса (?!). В этой связи Аля срочно уложила чемодан… <…>

В 5.30 ходил в церковь. Как и хотелось, приближаясь к ней, послушал матушкин звон… Поставил свечечки. В церкви сумеречно, теплятся огоньки лампад, шесть «платочков» кланяются, крестятся, одинокий матушкин голос на клиросе, подпевающий ей батюшка, распахнутые царские врата в дымке ладана… Молитва о здравии души и тела, благе Али, о ниспослании сил… Прощальный разговор с матушкой у церкви: пришел проститься — увижу ли еще?.. А шел не очень легко: слабость, потливость. Обратно, правда, легче. Дома застал Алю за флейтой. Но занималась недолго, пришел Ефим. Аля кормила весь день: кашка, колбаса, кофей — сытно и уютно. Ночью дважды вставал, чаевничал и переваривал возможные варианты филармонических пакостей…

С вечера поднялся ветер, шумит и ночью.

18 марта.

Воскресенье. Вчера не уложили моего чемодана: у Али был концерт с Рождественским. Кроме того, оба испытывали отвращение к процессу сборов. Поэтому выехали с Володей только в 4 часа сегодня. До оскомины знакомая дорога, грязный снег, встречные «воскресные» «Волги». 5.30 — прибыли.

Большая двойная комната. Зябко, пусто, безрадостно и безразлично… В столовой — чай, Норка Бейлис. Раскладка. В 8 часов кино. Французская картина про жену, сделавшую косметическую операцию лица, ставшую красавицей, и про мужа, застрелившего за это хирурга… Последний кадр: лицо жены, смотрящей вслед самолету, уносящему ее счастье, любовь и будущее… Странно было вспоминать о людях, мечтающих о Будущем существовании. После сеанса знакомый стеклянный коридор с приникшей к окнам ночной тьмой и слабо озаренный изнутри дома снегом… Приступ отчаяния, тоски, одиночества: бежать… но некуда бежать сегодня… Умные утешения Норки.

19 марта.

Понедельник. После завтрака — в аптеку. Голубой день. Иду бережно: медленно, шаг за шагом, т.к. не только отучился ходить, но и просто дышать. После 2-х месяцев сидения в комнате морозный, чистый воздух воспринимается как прямая опасность ожога. <…> Из аптеки пошел кружной тропкой, а придя, сидел на солнце у входа в Дом среди немыслимых «прикиношных» дам и Норки.

Солнце уже сильное. С огромных сосулек под окнами струится частая капель. Воркуют голуби. После обеда вновь в аптеку. <…> По-весеннему тревожно вечернее солнце, зелень осиновых стволов, багрец кустов [нрзб], холодный ветерок, брызги от машин… Встреча у аптеки с дядькой, срывавшим почки осины. Вечером кино «Земля до востребования» (фильм о нашем разведчике). Повсюду здесь, в Доме кино, сквозняки и что ни помещение, то другая температура, опасаюсь простуды…

20 марта.

Вторник. Ночью почти не спал, маялся, вертелся. После завтрака лег доспать, а уже через час проснулся с сильнейшим насморком. Весь день просидел дома, глотал всякие таблетки, капал в нос, мазал его всякой всячиной, читал мудрого своего старика — Лескова («Некуда»). Читать его надо медленно и очень внимательно; он рассчитывает на терпеливого, «работающего» читателя.

За окном серо и вьюжно. К вечеру носу полегчало. Пошел все-таки в кино. Сел, где не дуло из окон и дверей. Фильм бездарный и глупый, под названием «Борьба с тенью». О молодом советском «вьюноше», боксере.

К Але звоню не часто. Разговоры наши кратки. Она обрекла себя на работу на износ. Основания у нее для этого, безусловно, верные: добывать доцентуру и переход в Консерваторию (исходя из вероятного моего близкого выхода из «игры»…). Не знаю только, выдюжит ли?? <…> Страшно все очень. Сегодня просил ее позвонить Золотову и отменить съемку фильма обо мне: не хватает мне этой съемки вдобавок к Японии, Риге и осенней Югославии?! Перед сном затащил к себе Норку, поплакался немного, наглотался лекарств, выпил сладкого кипятку с булкой и снотворных и покорно, один улегся спать. Покорно, как в детстве, когда болезнь бывала уютным лишним поводом, чтоб почувствовать себя укутанным и безопасным в заботе и любви мамы, папы, фрейлины… и даже горничной Маши.

21 марта.

Среда. Крепко, беспробудно спал. Проснулся, прислушался: здоров! И нос почти в порядке! 10.20 — пошел пройтись. В сторону «Композиторов» не дошел: много снега. Сделал кружок мимо аптеки и посидел на угреве около дома. К себе в комнату вернулся в первом часу.

День сияющий, морозный. Крепкий ветерок качает сосны. По лесу летит снежная пыль. Низко над лесом бегут редкие мелкие тучки. В синеве неба уже начали краснеть прутистые кроны берез. Ярко зеленеют фисташковые стволы осин. Лес полнится весенним вороньим граем.

У себя, сел почитать. Стук в дверь: Алик Мнакацанян. Посидел с часок, все ужасался делами в Консерватории. После обеда опять с Лесковым и записал дни, чего, по правде говоря, совсем не собирался делать сейчас за ненадобностью этого занятия вообще… Перед ужином мимо кочегарки взад-назад по лесной дороге. Бледное, чистое небо. Лес в предзакатном озарении. Стихающий ветерок пошевеливает кроны сосен. Тишина. Вдалеке — стрекотание сороки.

Кино. Таджикская картина «Невестка». Вопреки ожиданию, очень хорошая. Теплая, естественная, правдивая и очень живописная: барашки, верблюды… В уголке, под столовой, позвонил по автомату: долгий разговор с Алей; бодра, голосок живой, температуры нет уже 3-й день. Слава Богу. <…>

22 марта.

Четверг. В 3 часа ночи пробуждение: мое «реле» сработало. События со Светлановым увязались с поведением Симонова и мгновенно выросли до кошмара. Решил звонить в 7 часов утра Данилову и, может быть, ехать в Ленинград (!). В 7.30 встал разбитым, позвонил Данилову. Пока в Л-д не еду. После завтрака дремал. Никуда не пошел, конечно, но

1.30 сидел у дома на скамейке. День безмолвный, затученный, но светлый, тишайший — схимный. Высоко в небе с гомоном кружит большая стая ворон. Весенние их игры: пикирование на нижелетящую, крутые виражи, взмывание вверх, погоня друг за другом. В 1 час позвонил Але. Рассказал о своем светлановском психозе. Ехать, конечно, не советует и вдобавок всыпала мне за мое обвинение лабухов. После обеда дрема.