Чтение онлайн

Сданы все зачеты и получено свидетельство об окончании ЛГК. Всего был в ЛГК семь лет (с осени 1924 – по весну 1931).

У мамы — пятницы. Борьба между восприятием ее как человека и как уходящее.

Получил право на второй концерт в филармонии, но из-за халтурности постановки — отказался. Тем не менее надолго никуда не уезжал, а был с Марианной в Строганове по Варшавской ж. д. Желал этим дать ей некоторую компенсацию истекших лет. Но это сорвалось из-за встречи с Г. (она кончила хореографическое училище этой же весной и уехала новоиспеченной восемнадцатилетней артисткой ГАТОБа!), из которой (после ее отъезда на юг) хотел создать себе импульс. (Иллюзорность.) Марианна нашла письмо. Результат был трагичен. Тем не менее поехали, хотя и «отравлено». Приезжала один раз мама со всем «своим светом», «прошлым» и материнским.

25 июля.

С 4-х утра до 12 дня ловля [рыбы]. Обед и сон на сеновале. Ласточки. Носка писем. Вечером с собакой до риги (сгоревшей).

26 июля.

Утром зной. М<арианна> на сеннике, я — на воде. Лодка — «с дорожкой»: 2 окуня. Ужин. Потом за письмами и полем — пот земли; ячмень, освещенный закатным солнцем; ауканье; болото; часок на камне и запись этих дней; потревоженный муравейник; кузнечики; «з-з-ум» жуков. Проделки Буяна; розовая луна.

28 июля.

В лес за черникой. Неприятие. Царство растений и их первородность, близость к земле. Мхи и их аромат; волна любви к «среде». Мысли о среде и ее последствиях (влиянии). Например, о вероятном замолкании «творчества» в тайге. А может быть, для освобождения внимания — придется переселиться на север? На лужайке грусть замолкания (не молчания), даже в мамином письме… Вечером за письмами. Непередаваемость молчания и духа полей. Но все же точно утрачен угол зрения на среду. В чем дело?.. А? Кажется в том, что я не уходил в настоящую чистую среду, а был все время в деревне… вот и угол зрения… Мысль о работе в искусстве и наставшей поре, взять ее как средство и часть остального. <…>

1 августа.

Встреча мамы. Клетчатый плед, грибок, ее ощущения — «как во сне» (служба, 5 лет без отдыха, старость).

Отдых в просеке по пути домой. Обед и мое купание. Потом устройство постели. Уборка сена. Головомойка Марианне, моя нервность. Чай. Миг на дороге.

11 августа.

Розовый туман. Капли на травах. Туманная перспектива деревни. Проводы М<арианны> до околицы и сон до 11 часов. Часок у гумна: 1) Все злаки (лен). 2) Познание мгновения pompilus’a [дорожной осы] через воспоминание миротворческого труда у Нила. <…> Обед и один через поле, краем леса вдоль забора. Высокая и немая мгла. Мысли:

1) Переломы в природе через дождь (по ассоциации, как у Вагнера через питье или огонь). Покорно — светлая молчаливость осени; крик ворон. 2) Напор пения и слез. Запись в просеке, сидя на заборе, этих строк. 3) Хвост ящерицы и предположение длительного рефлекса, заменяющего память.

Работал по двум линиям: 1) В театре стажером, где ограничен был сидением в оркестре, но дирижирования не получал. Под весну, наконец, подал подробное заявление в местком, но потом взял его обратно. Оно тем не менее было прочитано где следует, и перед концом сезона я был зачислен с 10 июня штатным дирижером-ассистентом и получил на сезон два балета: «Спящую» и «Корсар», с надеждой (в 1931–1932 гг.) на «Жизель».

2) С осени был приглашен в Ленинградское хореографическое училище (по-видимому, на основании моей работы со школой над «Временами года») на должность заведующего музыкальной частью. Там предстояло поставить музыкальную часть заново, что я и делал (экспериментально) в течение года. <…>

25 марта через Животова завязал отношения с кинофабрикой Белгоскино, где и имел несколько съемок с перспективой войти в штат (как дирижер). С осени до 1 января вел оркестровый класс в бывшей Первой художественной студии (то, что было у Гладковского весной 30-го года), но дело развалилось целиком и закрылось в декабре 1931 г. (Был оркестр, состоявший из 4–5 первых скрипок и т.п.). Мама всю зиму в загсе. Больна бронхитом весной, использовала в это время свой летний отпуск. После болезни — появление астматических удуший. Я с ней у Ланге. Мое мучение «веры без дел», наконец, решительный разговор с ней перед моим отъездом в Тверскую — о режиме, продажах и питании. Вообще, за эту зиму окончательное понимание ее. Решение с осени 1932 взять ей прислугу и наполнять ей ее оправдание и смысл жизни… очень постарела. <…> Я бывал у Гаука, заведя с ним близкие отношения (через Гердт в школе). Внутренне — общее (сначала) спокойствие обеспеченности. <…> Минутами кажущееся освобождение от чувства «успеха» и «неуспеха» через «всюду жить можно» и «не смерть же». Перед отъездом (до 11.VII) в Тверскую окончательная сломленность и потеря путей. На всех концертах Филармонии. К весне — образ «юности», обычной «волчьей» тоски — Алексейково; и на основе потери — конкретизация («Спящая» и пр.), но в результате с внезапной, резкой, потом опять ушедшей мыслью о безликой (после сна, когда видел «Ее», но без лица) и потери надежды на ее воплощение и унижение идеи и себя «поисками».

Итоги зимы:

1) Первый спектакль в Михайловском театре из постановок Якобсона (29/III).

2) Второй спектакль Якобсона (4/IV).

3) Написано либретто «Тиля» на музыку Р. Штрауса.

4) Экспериментальная музыкальная программа Муз. техникума на основе динамического учения.

5) «Интернационал» для колоколов.

6) Спорт. танец (по заказу).

7) Два стихотворения.

8) На лето получен заказ написать «Теорию танца» для хореографического вуза.

9) Пройден с солистами ряд балетов.

10) Глубоко продумана теория внутреннего посыла в дирижировании (через Вацлава Талиха).

11) Отказ ехать в Москву со школой (из-за недостатка репетиций).

12) Работа над звуковым кино (3, 4 съемки).

13) Зачислен в театр дирижером-ассистентом.

14) Задумана «Покаянная» симфония.

30 марта.

После спектакля в Михайловском театре — к маме. Давно, давно не сидел я ночью за письменным столом. Яркий круг лампы вкруг него. Глубокая, бархатная тишина и сквозящий бликами предметов — мрак. Как давно не был я наедине с собой и мигом — не встречался. Внутренний слух и зрение будто вновь поражены этой встречей. Звучит тишина и звучит в сознании, в едином мгновении все, что было, есть и будет… все, чего не было, нет… и не будет. Как часто раньше звучали мои ночи порывами чувств, мыслью — и много писано в них.

Ты спишь сейчас… завтра новый, вечный день… белый день… Передо мной твой вчерашний букетик подснежников. Как я хотел бы дать Тебе все, о чем ты пишешь в своих письмах, и розы — те самые, мечта о которых тебя заставляет живописать их лепестки, краски и запахи. Посмотрел сейчас твою кожаную зеленую книжку с выписками, в ней папина открытка: «Жили были мальчик пумпанчик, папа и мама…» Уже весна, мама, на днях прилетели грачи… Только два пути, мама: или в молчании и молитвенном трепете преклониться перед неизбежностью, или уснуть от печали… Одно — от силы, другое — от бессилия и усталости.

Пока возблагодарим неизбежное — давшее нам увидеть еще одну весну. Спи спокойно. Твой сын.

24 апреля.

Токсово. (Один). 9 часов утра поезд. Ясно, легкие перистые облака. Сильный довольно ветер с северо-запада.

Озеро подо льдом. У берегов вода сажени на три. Только что отцвела ольха. Зацветает орешник. Вербы еще не цветут, но сплошь в барашках. В лесу в теневых ложбинках еще довольно много снега. Вид озера подо льдом и склоны нежных прутистых лесных зарослей в почках и барашках (призрачность воскресшего, по ассоциации — гиацинты после заутрени; светлая смерть? потому что из смерти воскресает нежное и непобедимое).

Наум и его раскулачивание («было дело под Полтавой»), Энергичная дачница в галошах.

Звучно поют зяблики. На насыпях немногочисленна мать-и-мачеха. Насекомые пробуждаются во всю; «березовая» столовая: на стволе березы, внизу, стекающая талая вода и вокруг нее мухи, пауки, наездники, и бабочки (vanessa urtikae [крапивница малая], orgyia antiqna [кистехвост обыкновенный], лимонница) — нынешние и прошлогодние — греются на солнышке и пьют хоботками воду. Лежание под этой березой. Колесики проходящего по насыпи поезда на фоне озера. Черемуха накануне зазеленения. Запах ее среза.