Чтение онлайн

Голубое небо, снежные просторы — в светозарном молчании. Уже горяча ласка солнца. На снегу множество следов лисиц, зайцев. Шел и жалел, что не научился читать эту замечательную книгу ночной жизни зверьков. Но вот набрел на парный лисий следок: две цепочки отпечатков ровненько тянутся рядом. Ну, — тут и я понял в чем дело: лис с лисичкой.

Домой пришел потный, переоделся, вытерся одеколоном. С удовольствием с покряхтыванием вытянулся полежать.

С 6 до 7.30 провел у домика. Попилил дрова, протопил русскую печку. Зашло солнышко. Похолодало. Высоко в небе повисла бледная краюшка полумесяца. На тускло засиневших сугробах кой-где появились отблески: это затянуло ледяной корочкой оттаявший за день снег. Стало смеркаться. Над потемневшим лесом протянулась рыжеватая полоса зари, В ее отблесках олешники и березняки стали дымно розовыми, ивняки — багрово-желтыми.

Дома снисходительно встретил меня цепной, свирепый Жулька (овчарка), с которым я тщательно налаживаю добрососедские отношения. И он уже не рычит и не рвется с цепи при виде меня, как это было в первый день. За чаем беседовали о годах войны, вспоминали эвакуацию. Около 10-ти полегли: Иван ночью поедет в город.

21 марта.

Плохо спал. В 11 часов пошел на лыжах на уголок Ипатьевского мыса, где вчера на камушке забыл перчатки. День, как и вчера, безоблачный и яркий. Над равниной озера — тонкий парок, берега затянуты дымкой — это в жарких лучах солнца испаряется снег. Обратно шел зарослями, разглядывая следочки. В одном месте пребольно ивовой веткой захлестнул глаз. Придя домой — лег подремать. Сладко спал с 1 до 3.

Но глаз болит: такое чувство, будто осталась в нем соринка. После обеда Маша «лазала» — поднимала веко, прочищала краешком чистого платка. Как будто полегчало.

Долго беседовали с ней об всяких бабьих делах, ее родах, болях в яичнике (?!) и пр. и пр. Мы оба с ней всегда с удовольствием беседуем. Темы самые разнообразные: от философских до похабно-частушечных. К домику решили с ней сегодня не идти по случаю моей глазной аварии. (А там надо заклеить щели в рамах, пилить дрова и еще сделать много всяких уютных дел.)

В 5 часов тихонько прошелся до озера, посидел там на опрокинутой лодке. Теплынь, тишина… На дороге темнеют пятна снеговой кашицы; южные склоны сугробов, бровки вдоль дороги изъедены солнцем: сделались в них пещерки, тонкие ледяные навесы, косые расщелины, повисли сосульки, искрится капель. На фоне синевы неба яркие солнечные снега озера кажутся желтоватыми. Нежно озаренное чернолесье стоит в коричневатом сиянии пушистых крон. Каждое дерево точно окружено нимбом, легким, неподвижно устремленным ввысь. Но все же видимых весенних явлений в природе пока еще очень мало: вербы покрываются барашками, да озабоченно летают и трещат парочками сороки — вот и все.

День мы с Машкой и Фунтиком прожили тихо. Событий у нас, если не считать «аварии» с моим глазом, произошло тоже мало: Маша впервые выпустила кур с петухом на улочку, да Иван забыл ночью, второпях, захватить с собой мое письмо к Жаю. Тоже — «вот и все».

Около 8-ми Маша напоила лошадей, затопила плиту и у меня печку, а я пошел в сумерки пройтись. Морозит. В чистой синеве — серебряный месяц. Догорает за лесом заря. Никаких слов нет перечислить, описать неисчерпаемое изобилие тонов, красок, нежных, едва уловимых, тончайших и вместе с тем интенсивных и глубоких… Молчащую бездонную морозную высь, тонкий аромат снега. Покой и безмерность окружающего Мира…

Вернулся, Маша пригорюнилась у стола. У плиты пляшут отблески огня. У меня в комнате тоже перебегают огненные блики, потрескивают дрова… тепло, тихо, уютно. Около 10-ти улегся в постель. Послушал радио: «Рождение 2-й рапсодии Листа», последние известия. Позвал Машу: выключила радио, погасила лампу, притворила дверь.

За окном голубая лунная ночь, мерцают звездочки. Молчание.

22 марта.

В 6-м часу проснулся. В ногах, свернувшись, лежит толстяк-мордан, кот Фунтик. Теплая, домовитая, густая тишина. За стенкой пропел петух. Чуть светает. Встал, попил, опять лег. Фунтик перебрался, улегся у самого лица, замурлыкал; незаметно заснули оба.

В 10 утра пошли с Машей к нашему домику. С ночи еще крепко морозит. Но солнце уже начинает пригревать. Сияют снега. В переулке голубеет тропка; вдоль нее глыбы смерзшегося за ночь, как сахар, снега; хрустальная тишь и такая пронзительно нежная чистота воздуха, будто это аромат звездных лучей остался с минувшей ночи в лесу…

Маша затопила обе печи — русскую и плиту; осталась в домике заклеивать рамы. Я занялся рубкой и пилкой дров, в промежутках слушал, как крапает по снегу за дощатой стенкой сарая веселая частая капель, смотрел, как вьется прозрачный дымок над крышей ожившего домика. На солнце так тепло, что я даже ватник снял, когда раскапывал из-под снега скамейку, что под окнами дома. Пришли домой в 1 час. Я прилег, подремал часок. Заходила Горошиха, поверещала, заторопилась — убежала. В 4 часа мы с Машей пообедали. С 5 до 7 прошел на лыжах до дома Осипенок.

Сегодня днем видел на горячей стене Машкиного дома первую муху.

Березки (стволики) уже окрасились по-весеннему: тут и румяные, нежно-розовые, и лимонного оттенка, и коричневато-смуглые, и всякие… Долго любовался на них около нашего домика.

В окрашенности ранневесенних перелесков — чернолесья — ивняки дают коричнево-желтый и красновато-желтый тона, березы — коричнево-розоватый, иногда лиловый, олешники отсвечивают фиолетовым, а зеленые оттенки дают бледно-замшевые стволы осин и вершинки некоторых ив. (Бредйны?) Причем прутистая масса вершин чернолесья так воздушна, нежна и (будучи озарена солнцем) так неуловимо многоцветна и едина, что позволяет говорить о ранне-весеннем (коричневатом) «пухе» неодетого леса в той же мере, в какой принято говорить о «зеленом пухе», описанном Пушкиным и появляющемся много позже — с первыми листиками.

Шел целиной. Идти трудновато: сильно оседает снег. Посидел на заборе Осипенок. Закатный час. Тепло. Густо-зеленые, озаренные косым солнцем сосны. Благодать. Снежная тишина. Начиная от нашей песчаной ямы и дальше — все испещрено следами: напрыгано, нахожено, набегано. Тут и зайки, и лисы, и беличьи попрыгушки, и лосевые тропы. Глубокие лосевые следы (снег нынче рыхлый до самой земли и очень глубокий) с громадными выволоками и отвалами кажутся следами великанов. Много лежек, помета, погрызов. Под соснами много насыпано белками чешуек сосновых шишек. Захотелось провести где-нибудь в лесу ночь: поглядеть воочию на ночную жизнь зверей и зверушек. Забраться бы на ночь в стог!.. Обратно, по своей лыжне шел, как по маслу. Зашел в домик: в кухне совсем тепло, русская печь впервые прогрелась. Дома — переоделся, вытерся одеколоном, выпил теплого чайку. Маша сидит читает Шеллера-Михайлова. Давеча даже прослезилась над чувствительной страничкой. В комнате тепло, печка вытоплена… Да, если много я принял в жизни мук на своих дирижерских путях и от всего к ним прилегающего, то и дни счастья мне судьба дарит, как никому другому не снится! Это надо помнить в тяжкие часы.

Вечером (с 7.30) с небольшими перерывами слушал «Хованщину» из Большого театра, потом заключительную сцену пушкинского «Каменного гостя» с Тарасовой и Качаловым и не знал — которому из этих Великих созданий отдать предпочтение.

23 марта.

Утром вернулся Иван, навеселе. Привез письмецо от Л<ютика>. Машка ругается, поносит его, долбает, что есть мочи. Я с 10.30 до 1.30 провел у домика, попилил немного дров, наколотые снес в кухню, приготовил следующую партию, посидел на припеке на скамеечке под окнами.

С полудня стал подувать веселый, южный ветерок. Издалека слышно, как, набегая, он перекатывается, шумит по лесу. Озабоченно перебирают хвоей, пошевеливают кронами сосны, покачиваются растревоженные березки и клонятся вслед уносящемуся в голубую даль ветерку.

Дома до обеда прилег подремать: что-то по случаю южного ветра пошаливает голова. После обеда разобрал патроны, приготовил для зарядки кассеты и на часок сходил посидеть, подышать у озера.

Дует плотный, теплый ветер. Снег заметно осел, дорога потемнела. На больших ивах — брединах — лопнули почки, показались барашки.