Чтение онлайн

Рассуждения Государя не были для меня откровением. Все это я уже слышал из уст Бадмаева, которому, несомненно, был обязан и этим приемом во дворце, и столь странным и неожиданным для меня предложением поехать в Пекин. Вспомнился разговор с Бадмаевым в моей келье в Оптиной Пустыни, — странный, фантасмагорический разговор о России. Я имел тогда неосторожность провести параллель между историческими судьбами России и Византии и высказать мысль о том, что последнюю погубила неподвижная идея возвращения на Запад, в то время как ее основные жизненные ресурсы и главные угрозы находились на Востоке. И вот тогда-то Бадмаев страстно заговорил о монгольских степях и равнинах Китая, о Тибете, который якобы ждет Россию. «Неужели истинно русский человек, — воскликнул он, — не поймет всю важность этого вопроса?! Ведь с берегов Тихого океана и высот Гималаев Россия сможет держать в руках Европу и Азию!» И я с ужасом подумал, что в раскосых азиатских глазах бурятского знахаря, высоко вознесенного судьбой, читаю в этот миг роковую участь России. Господи, не допусти этого! И конечно же я не мог тогда и предполагать, что наш разговор будет иметь продолжение в кабинете Государя.

— Ваше величество, — сказал я, — думаю, что моя кандидатура в связи с восточной миссией возникла по недоразумению. В данном случае речь идет скорее не о миссионерской, а о дипломатической деятельности. Для нее более подходил бы не монах, а женатый священник.

— Почему же? — возразил Государь. — Речь идет в значительной степени о миссионерстве. К тому же женатый священник не может стать епископом, а через какое-то время возникнет вопрос и об этом.

— Для работы на Востоке, однако, необходимы соответствующие знания и опыт. Их у меня нет. Есть и еще одно обстоятельство...

— Какое же?

— Не сочтите за дерзость, ваше величество, но я убежден в том, что драма России, а может быть и всего человечества, будет разыгрываться не в монгольских степях и не в Маньчжурии, а здесь, на русских равнинах. Если Тибет и Гималаи — крыша мира, то у нас под ногами разверзается провал в преисподнюю и над ним незримо возвышается новая Голгофа. Мое место здесь, Государь.

— Значит, провал в преисподнюю и Голгофа? Что же, будем молиться, чтобы миновала нас чаша сия.

Вопрос о поездке в Пекин больше не поднимался. Государь стал расспрашивать меня об оптинских старцах. Он явно не спешил отпускать меня, хотя, по его словам, на прием к нему в этот день было записано еще восемнадцать человек. Я был приглашен на чай и представлен Государыне и царевнам.

В глубокой тревоге я покинул Зимний дворец.

Империя и Россия... В какой мере совместимы эти два понятия? И совместимы ли вообще? Чудовище, взращенное Петром, изготовилось к прыжку на Восток. Ради чего? Ради безопасности России? Ради ресурсов и жизненных пространств, необходимых для ее будущих поколений? Но Империи нет никакого дела до России как таковой, она паразитирует на ней. Русская духовность и русская культура для нее в лучшем случае — грим, под которым она пытается скрыть свою звериную, сатанинскую сущность. Русский народ для нее — живой инструмент, пушечное мясо, выражаясь словами Наполеона. Сколько душ погубил Петр Первый ради честолюбивых имперских планов! Страну довел до разорения! И все для чего? Чтобы силой прорваться в Европу! Империя всеядна, она может проглотить все, и ничто не в состоянии ее насытить. Она безлика, универсальна. Как Царство Божие одно, так и она стремится быть одной. Ей тесно в любых рамках. Не удалось взорвать рубежи на Западе, она будет двигаться на Восток, до Гималаев, до Индийского океана. Но остановят ли и эти естественные препятствия ее натиск?

Прав Государь, когда говорит о важности освоения безлюдных пространств Сибири. Но обширные равнины Средней Азии и Китая, населенные многочисленными народами со своеобразной древней цивилизацией, — это ведь совсем другое дело! Каким может быть место России в этом конгломерате народов? Зачем нам подобное вавилонское смешение языков?

Сознает ли все это Государь? Как бы то ни было, он, стоящий во главе Империи, по своему духу и складу (да, да, я в этом уверен!) не является выразителем имперской идеи. В этом парадоксе — кульминация кризиса. Империя в лице своего верховного правителя пришла к самоотрицанию. И конечно же Государя влечет к себе не Восток Ксеркса, а Восток Христа! Не пытается ли он изменить характер, сущность имперской экспансии? В моем лице ему нужен был не дипломат, а апостол. Я не оправдал его надежд. Это легко можно было заметить по его грустному, усталому взгляду. Но я и не мог оправдать надежд Государя. У меня другое призвание. И он это тоже понял. Я призван взойти на Голгофу здесь, в России, так же как и он. В трагические переломные моменты истории хитроумная дипломатия бессильна. Государь, Помазанник, есть Агнец, и у него одна только возможность выполнить свой долг — принести себя в жертву».

Мое чтение дневника старца Варнавы было прервано стуком в дверь. Гришка-алтарник жестами объяснил, что пришел посетитель, и, судя по взволнованному лицу Григория, это был не совсем заурядный визит. Я спустился вниз. На паперти у дверей храма стояла Елизавета Ивановна. На ней было скромное черное платье, на голове платочек, на лице ни следа косметики.

— Благословите, батюшка, — потупив глаза, произнесла она.

— Нет, благословить вас я не могу.

— Я вас очень прошу.

— Не просите, Елизавета Ивановна. Тем более что для вас мое благословение не имеет никакого значения.

— Поймите, отец Иоанн, нам все равно необходимо найти общий язык. Это и в моих, и в ваших интересах.

— Нам не о чем разговаривать.

— Вы что, с луны свалились, батюшка? Неужели не понимаете, что этот храм — мой? Он зарегистрирован на мое имя. Я — председатель общины, а вы — только наемник. Я могу вас нанять и могу отказаться от ваших услуг. Это хотя бы вам понятно?

— Вы не можете быть председателем общины.

— Почему же?

— Община объединяет верующих, верующих!

— А вы докажите, что я неверующая.

— Мне не нужно это доказывать, Елизавета Ивановна. По церковным канонам мне принадлежит право вязать и решить, допускать или не допускать вас к причастию и церковному общению.

— Я буду жаловаться.

— Кому, Валентину Кузьмичу?

— Да, Валентину Кузьмичу.

— Мне говорили, что он знает церковные каноны, как афонский монах.

— Он не хуже знает и государственные законы. Ясно?

— Куда уж яснее! Всего хорошего. И запомните: дальше паперти ни шагу! Храм для вас закрыт.

Метнув на меня уничтожающий взгляд, Елизавета Ивановна не очень твердой походкой удалилась.

«Что ж, — констатировал я, — противник чувствует себя не так уверенно, как можно было предполагать. Елизавета Ивановна предложила компромисс. Это уже кое-что значит. Выходит, вопрос о закрытии храма еще не решен. Как они будут действовать дальше? По-видимому, постараются оказать нажим на правящего архиерея. А как поступит тот? Пойдет с подношениями к угрюмому уполномоченному и таким образом сможет протянуть время, столь нужное мне для укрепления моих позиций. Некоторый резерв времени у меня есть».

* * *

На следующий день мне, однако, пришлось убедиться в том, что я недооценил Валентина Кузьмича. После окончания литургии ко мне подошел молодой мужчина лет тридцати — тридцати пяти, интеллигентного вида, с рыжеватой бородкой. Я обратил на него внимание еще во время службы. Он стоял недалеко от амвона и с большим вниманием слушал мою проповедь. К причастию он, однако, не подходил и не исповедовался, ко кресту также не прикладывался. Подойдя ко мне, он попросил уделить ему несколько минут.

— Меня зовут Юрий... Лужин. Юрий Петрович Лужин. Я человек нецерковный, как вы, наверно, сумели заметить, но к христианству, и особенно к православию, отношусь сочувственно и с большим интересом. По образованию я архитектор. В Сарске оказался не по собственному желанию. Можно сказать, я сюда сослан, впрочем, так же как и вы.

— Почему вы думаете, что я сюда сослан?

— Ну, во-первых, об этом говорит весь город. А во-вторых, как же может быть иначе? Разве ваше место здесь?

— Мое место здесь.