Чтение онлайн

Конечно же кривил душой великий князь Димитрий Иванович, обвиняя иеромонаха Даниила в предательстве и государственной измене. Не он ли сразу же после Куликовской битвы пригласил в Москву на митрополичий престол Киприана, который также находился в стане Ольгерда? Не вменялось ли тому, таким образом, пребывание у литовского князя не в вину, а в заслугу?

Вот отрывок из письма иеромонаха Даниила князю Димитрию Ивановичу:

«Не буду, княже, опровергать твои обвинения в предательстве и измене. Господь знает все, как было, и ты тоже знаешь. Хочу только предостеречь тебя от большой ошибки, чреватой многими бедами для Руси. Не стремись создать огромную державу. Все это уже было. Да, княже. Было Персидское царство, было царство Александра... Где они? Что осталось от царства римских кесарей? На твоих глазах рушится Ордынское царство. Думай о том, чтобы справедливо управлять вверенной тебе Богом Московской землей, и о том, чтобы в мире, как в единой семье, жить со своими соседями.

Помирись с Ольгердом. Великое княжество Литовское — такое же русское княжество, как и твое. Не толкай Ольгерда в объятия к папе. Будет единая вера — будет и единая Русская земля. Уйдет Ольгерд — уйдут русские иже с ним, переменят веру, и станут они ляхами и немцами, даже если и будут говорить на одном языке с нами...»

Не простил великий князь Московский Димитрий Иванович дерзкого монаха. Не помогло и заступничество митрополита Киприана. Ушел тогда иеромонах Даниил Сарский (прозванный так потому, что провел много лет в Сарае) в глухие, безлюдные места. Здесь по благословению митрополита он основал Сарский Преображенский монастырь и получил, наконец, от Предстоятеля Церкви сан игумена.

Не случайно, должно быть, Даниил основал монастырь в честь Преображения Господня. Видно, не только сближали его с митрополитом Киприаном общие церковнополитические идеи, но существовало между ними и глубокое духовное родство. Преображение Господне на горе Фавор особо почиталось исихастами, каковым был сам митрополит Киприан и, как явствует из названия монастыря, его опальный сподвижник.

Сарская Преображенская обитель при ее основателе была крохотным монастырьком с деревянной часовней и тремя избами для монахов. Но с годами она разрослась. Около монастыря появилось торговое село, а через два поколения, во время правления Ивана Васильевича, настоятель обители Филофей жаловался на шум и суету вокруг монастыря и, будучи продолжателем исихастской традиции, часто удалялся для умной молитвы в уединенные места, где возникло несколько скитов.

При Филофее Сарский монастырь достигает, можно сказать, вершины своего духовного расцвета. Сам Филофей (мирское имя его — Федор) в молодом возрасте, наслышавшись о подвигах афонских старцев, тайком бежал из родительского дома и после многих злоключений, исколесив Польшу, Германию и Италию, добрался все-таки до Святой Горы. Легко и быстро изучил он греческий язык и с жадностью необыкновенной набросился на книжную премудрость. Много читал патерики. Внимательно изучал сочинения преподобного Григория Синаита и, следуя его наставлениям, начал многотрудную борьбу с самим собой в жажде узреть собственными очами нетварный свет, просиявший на горе Фавор, и встретиться с Богом лицом к лицу. Читая творения св. Григория Панамы, он страстно переживал все драматические перипетии исихастских споров, ибо понял их главную пружину, их всеобъемлющий смысл, то, что ускользало от внимания его соотечественников, видевших в исихазме прежде всего ключ к нравственному совершенствованию. «Для россиян час еще не пробил, — думал Филофей,— но он пробьет, и они придут к той же драме и окажутся перед тем же страшным выбором, что и греки, зажатые между двумя жерновами: Западом и Востоком. И придется отвечать на вопрос, который сейчас может показаться им нелепым: как жить дальше — с Богом или без Него?» Вот он, вызов, брошенный ересиархом Варлаамом не только грекам, но и Руси, пока еще не подозревающей об этом.

Много лет провел Филофей на Афоне в молитве, размышлениях, чтении и переписывании книг. Но однажды старцы ему сказали: «Ты должен вернуться на Русь». И он понял: час пробил.

Когда, после тридцатилетнего отсутствия, Филофей вновь оказался в Москве, он не узнал ее — так изменилась белокаменная! Итальянские архитекторы строили новые стены Кремля, соборы и палаты. Иконописцы, подражая западным образцам, тщились изобразить в иконах не духовную, нетленную красоту, а плотскую прелесть. Как же молиться перед такими иконами?! И что окончательно сразило Филофея — протопопы в соборах (не какая-нибудь чернь!) святотатствовали, рассуждая о священных догматах, отрицая святость святых и Приснодевы Марии, ставя под сомнение троичность Божества и — о верх кощунства! — уподобляя Спасителя пророку («яко Моисей и Илия»). До такого не доходил и Варлаам, хотя природа ереси — это было ясно Филофею — одна и та же.

Пришел Филофей в митрополичьи палаты и, ссылаясь на священные догматы и отцов Церкви, стал разоблачать хулителей на веру. А челядь архиерейская смеется над ним: «Откуда, мол, ты такой ученый взялся? Не от греков ли пришел? Те, оказавшись под властью басурман, повредились в вере, и ты такой же!» Напрасно доказывал Филофей, что греки хоть и под властью басурман, но крепко в вере стоят и что Патриарху Вселенскому надлежит учинить суд над еретиками. Говорят ему люди архиерейские: «Что нам Патриарх Вселенский? Один суд у нас — суд Государев!» И вытолкали его взашей.

Не знал тогда Филофей, что митрополит Московский и всея Руси Зосима является ересиархом и великий князь и государь Иван Васильевич потакает еретикам, заботясь больше не о чистоте веры, а о том, чтобы Церковь верно служила ему. Когда же узнал об этом Филофей, оторопь охватила его. И написал он два письма: одно Вселенскому Патриарху в Константинополь, а другое — старцам афонским, поведав им о бедах, происходящих на Руси, прося их молитв и помощи. Но попали те письма в руки слуг государевых, схватили Филофея, нещадно били батогами, заковали в цепи и отправили подальше от Москвы — в Сарский монастырь под надзор, строго наказав цепей с него не снимать и ни в коем случае не давать ему чернил и бумаги. Так, в цепях, и водили его монахи в храм Божий для молитвы.

Недолго, однако, продолжалось заточение Филофея. Архиепископ Новгородский Геннадий и настоятель Волоколамского монастыря Иосиф изобличили еретиков, был смещен с первосвятительского престола ересиарх Зосима. С Филофея сняли оковы, прямо из темницы, где он томился, монахи проводили его в настоятельские покои и вручили ему жезл игумена монастыря.

Когда еретиков по настоянию архиепископа Геннадия осудили на смерть, игумен Филофей, сам пострадавший от хулителей веры, направил в Москву послание с протестом. «Негоже, — писал он, — перенимать дурные обычаи от папежников. Святитель Григорий Палатка боролся и побеждал еретиков еловом, и нам так подобает поступать». Его мнение, однако, как и мнение преподобного Нила Сорского, не возымело действия, и еретики были казнены.

Четверть века управлял Сарским Преображенским монастырем игумен Филофей, сам предаваясь молитвенным подвигам и воспитывая себе на замену достойных иноков. «Десять хороших монахов, — говорил он,— народ спасти могут». Был убежден Филофей, что худшие времена впереди. Вот почему он придавал такое большое значение подготовке закаленных воинов духа, а поскольку их главным оружием является слово, сделал обязательным для иноков изучение святоотеческих творений. В монастыре возник первоклассный скрипторий, где переводились с греческого и переписывались труды Иоанна Лествичника и св. Дионисия Ареопагита, преп. аввы Дорофея и Симеона Нового Богослова, Исаака Сирина, святителя Григория Паламы и Григория Синаита. Стараниями игумена при монастыре была создана также иконописная мастерская, где иконы писались духовно, с молитвой. Сам Филофей называл иконописание высочайшей молитвой, умным деланием. «Трудитесь, братия, — обращался настоятель к переводчикам, переписчикам, справщикам, иконописцам, — придут тяжелые времена, этим и спасемся».

В сундуке в келье старца Варнавы я обнаружил несколько старых рукописей, несомненно, вышедших из скриптория игумена Филофея. Одна из них сразу же привлекла мое внимание. Когда же я прочитал название, то не поверил своим глазам — она называлась «Откровение, которое дано игумену Филофею в Крестовоздвиженском скиту, что на Речице, в день Воздвижения Честнаго Креста Господня в лето 7008». Почерк этой рукописи заметно отличался от других особой каллиграфической изысканностью, чувствовалась афонская школа, но вместе с тем было заметно, что писец быстро уставал, рука у него начинала дрожать. Несомненно, писал человек в преклонных годах. Вывод напрашивался сам собой: текст написан рукой Филофея. И я тихо порадовался, когда, читая комментарии старца Варнавы, обнаружил, что тот пришел к аналогичному выводу.

Передаю текст Апокалипсиса Филофея в своем неискусном переводе на современный язык:

«Братия, поведаю вам об откровении, которое дано мне, недостойному игумену Филофею в Кресто-воздвиженском монастыре, что на Речице, в день Воздвижения Честнаго креста Господня. Не гордыня побуждает меня к этому, но долг и смирение.

В оный день после совершения Божественной литургии в монастырском храме Преображения Господня я направился в уединенную часовню на Речице, где имею обыкновение предаваться молитвенному деланию. Сидя на скамеечке и опустив голову на грудь, я повторял про себя слова молитвы Иисусовой и почувствовал вскоре знакомую теплоту в области сердца. И просветлился ум мой. И вдруг — о чудо! — часовня, в которой мерцала только одна свеча перед Крестом Господним, озарилась сиянием. Вострепетало сердце, и восторг охватил меня. Я не видел Его, но чувствовал Его дыхание. Он был рядом со мной, Он был весь во мне. Я ощутил в себе силу необыкновенную, способную сдвинуть с места Землю и остановить Луну и звезды. И перед глазами моими разверзлась завеса, скрывавшая от меня суть вещей. Не знаю, был ли я на земле или на небе, в себе или вне себя, в настоящем, в прошлом или в будущем. Мне не нужен был слух, чтобы услышать Слово — Оно было во мне. Мне не нужны были глаза, чтобы видеть мир, я видел его внутренними очами.