Чтение онлайн

— Не буду спорить. О себе я этого сказать не могу. Но ближе к делу. Будучи архитектором, я не мог не соприкоснуться с историей Церкви и с христианским учением. И помню, однажды подумал: «А почему бы и нет?» Учение о Фаворском свете меня поразило, словно вдруг завесу прорвало и заглянул я по ту сторону бытия. Все собирался обдумать как следует этот вопрос. Но не довелось, другие дела увлекли, миражи, которые и привели меня сюда. Здесь я работаю в отделе Госнадзора за памятниками архитектуры. Не работаю, конечно, а дурака валяю, но зарплату, правда небольшую, выдают исправно. Я вижу: все это вам не очень интересно. Перехожу к главному, к тому, что не может вас не заинтересовать. Мой начальник товарищ Блюмкин (не удивляйтесь, именно такая у него фамилия, как у чекиста, который Мирбаха убил) намерен в скором времени направить в ваш храм инспекционную комиссию. Цель комиссии — констатировать, что мракобесы-церковники довели выдающийся памятник архитектуры XVI века до плачевного состояния. Следовательно, его нужно изъять у них и превратить в музей. Товарищ Блюмкин будет назначен по совместительству директором. Значит, вторая зарплата. Но это еще не все. Начнется реставрация, и, как обычно бывает, затянется она на десятилетия. Улавливаете? Вот где золотое дно! Тут и деньги, и дефицитные стройматериалы! Какие особняки из них можно отгрохать себе и своим деткам! Кстати, мне уже предложена ключевая должность архитектора! Видите, чем жертвую, выдавая вам ведомственную тайну? Не знаю, сможете ли вы отбить атаку. Но я вам подскажу один ловкий ход. Не торопитесь его делать. Все нужно тщательно рассчитать и бить наотмашь, наверняка. Две иконы из иконостаса вашего храма висят в квартире у Блюмкина. Ну как?

— Спасибо.

— На меня не ссылайтесь, а свидетелей мы найдем. Вот моя визитная карточка. На всякий случай. Лучше пока не афишировать наше знакомство. Я сам к вам приду, когда будет нужно... Побеседовать о Фаворском свете. До свидания, отче.

Рассказанное Лужиным заставило меня серьезно задуматься. Готовящаяся акция не могла, конечно, явиться для меня неожиданностью. Мысль об этом у меня возникла сразу, как только я подошел к изуродованному храму. Идея воспользоваться его запустением для того, чтобы изъять у верующих, лежала на поверхности. Валентину Кузьмичу в данном случае не нужно было ломать себе голову. А вот что делать мне?

Первым делом, разумеется, нужно починить кровлю. Затем следует приступить к внешнему и внутреннему ремонту. Это потребует колоссальных средств, которых у меня нет. Следовательно, в обозримом будущем можно об этом и не мечтать. Починка кровли — дело более реальное и, главное, необходимое и неотложное. Но хватит ли на это тех десяти тысяч, которые мне дал архиепископ? И где найти железо?

На следующий день во время литургии, я обратился к народу с проповедью, в которой призвал верующих принять участие в благоустройстве храма, и в первую очередь помочь отремонтировать его кровлю. Реакция последовала через день. Ко мне явился мужчина импозантного вида (судя по его поведению, в храме он находился впервые) и предложил кровельную медь. На мой вопрос о цене он заломил три тысячи. Когда я ответил, что такая сумма превышает мои возможности, обладатель меди легко согласился снизить цену сначала до двух с половиной тысяч, затем до двух и, наконец, до полутора тысяч. С кровельной медью мне никогда раньше не приходилось иметь дела, цифры, которыми оперировал мой собеседник, были для меня пустым звуком, но то, что он, почти не торгуясь, согласился снизить цену в два раза, не могло не насторожить даже далекого от коммерции профессора богословия. Я попросил его представиться.

— Иванов Иван Степанович, — с некоторой заминкой ответил коммерсант и, поскольку я продолжал смотреть на него с нерешительностью и некоторой настороженностью, поспешно добавил: — Директор городской базы стройматериалов. Да вы не беспокойтесь, через два часа медь будет здесь.

— Дело терпит, — сказал я. — Нужно подумать, куда ее сложить, а потом... было еще одно предложение...

— Кровельной меди? — с недоверием спросил Иванов.

— Кровельного железа, — ответил я.

— Но ведь это же совершенно несопоставимые вещи. Разве можно сравнить кровельную медь с железом?

— И все-таки тут есть над чем подумать. Как с вами связаться?

— Лучше я сам приду сюда.

— Хорошо.

— Скажите, когда.

— Допустим, послезавтра.

— Во сколько?

— В два часа.

— Послезавтра в четырнадцать ноль-ноль я буду у вас.

Мужчина ушел, но чувство беспокойства не покидало меня. Не понравился мне его бегающий взгляд— он избегал смотреть мне прямо в глаза, — насторожило, что он так легко вдвое снизил цену. Но может быть, три тысячи он заломил наобум — у попов, мол, денег полно! — однако, увидев жалкое состояние храма и поняв по моему виду, что все обстоит иначе, решил не тратить время на бессмысленные торги? Поколебавшись, он все же назвал мне свое имя и должность... Нет, интуиция мне подсказывала — что-то здесь нечисто. Хорошо еще, если ко мне приходил просто жулик, а если это козни Валентина Кузьмича?

Береженого Бог бережет. Не теряя времени, я решил направиться на базу стройматериалов. Директор не пожелал, чтобы я сам вступал с ним в контакт по вопросу о покупке кровельной меди, но ведь мне нужны и другие материалы: олифа, краска, доски, гвозди и мало ли что еще.

База находилась на окраине города. Я подошел к воротам, вывеска над которыми удостоверяла, что это действительно городская база строительных материалов. На воротах висел заржавевший замок. Но смутило меня не это: дорога перед воротами, по которой по логике вещей должны были разъезжать туда и обратно грузовики с досками, бревнами и если не с кровельной медью, то по крайней мере с железом и шифером, заросла крапивой и лопухами. Чуть заметная тропинка была протоптана к находившейся рядом калитке. Я толкнул ее — она подалась. И что же предстало перед моими глазами? Глухой железобетонный забор окружал огромное, заросшее высокой травой и кустарником пространство. На нем размещался небольшой полуразвалившийся сарай и будка, около которой паслась коза. К дверям будки была прибита монументальная медная вывеска с надписью:«ДИРЕКТОР БАЗЫ». Я нерешительно постучал в дверь.

— Хто там? — послышался удивленный мужской голос. — Входи!

Я вошел. За столом, стоявшим посередине тесной будки, сидели двое: молодой детина лет двадцати пяти и пожилая женщина. Из граненых стаканов они пили какую-то жидкость с голубоватым оттенком, закусывая малосольными огурцами, помидорами и вареным картофелем. Пятилитровая бутыль с жидкостью стояла на столе.

При моем появлении работники базы замерли с открытыми ртами, продолжая держать в руках стаканы.

— Чур! Чур! — с выражением ужаса на лице произнесла женщина. Стакан выпал у нее из руки, драгоценная жидкость разлилась по столу и тоненькой струйкой потекла на пол. Женщина стала неистово креститься. А детина как замер, так и продолжал сидеть не шелохнувшись, окаменев в буквальном смысле слова. Их реакцию легко можно было понять. Появление любого посетителя должно было вызвать у них удивление. Но священник — в рясе, в клобуке, с крестом... Бог знает какие мысли мелькнули в их затуманенном мозгу.

— Мне нужен директор базы, — сказал я.

И только тут, услышав мой голос, детина медленно стал приходить в себя. Рука его, державшая граненый стакан, задрожала мелкой дрожью, расплескивая голубоватую жидкость, а глаза приняли более или менее осмысленное выражение.

— Я д-д-директор базы, — наконец, заикаясь, произнес он, — а это Н-н-нюрка, сторож.

— А где Иван Степанович?

— Какой Иван Степанович?

— Иванов.

— Не знаю такого. Это не по нашей части. «Ясно теперь, по какой он части», — подумал я. Разговаривать с директором базы о кровельной

меди (и не только о ней) не имело никакого смысла. Я повернулся к выходу.

— Так ты не за нами? — промолвил детина.

— Пить нужно меньше, — ответил я.

— Вот те крест, больше не буду! — в сердцах воскликнул детина и широко перекрестился.

* * *

Я вернулся к храму и — о чудо! — увидел стоявший перед ним грузовик с кровельным железом. Два молодых человека атлетического сложения открывали борт машины, видимо, намереваясь разгружать ее. Тут же суетился Гришка-алтарник. Женщина лет пятидесяти, в белом платочке, отдавала распоряжения. Завидев меня, она тотчас подошла ко мне и низко поклонилась.

— Благослови, батюшка, рабу Божию Агафью и сыновей ее Петра и Андрея. Железо вот привезла тебе на храм Божий. Давно купила его. Дом собиралась новый строить, да так и не собралась. Видишь, и пригодилось железо.

— Но может быть, еще соберешься дом-то строить?

— Нет, батюшка, это я твердо решила. На храм жертвую. Разве можно спокойно смотреть, как он разрушается? Будет храм Божий — будет все. Мои сыновья помогут тебе и покрыть его. Они на все руки мастера: и плотничать, и столярничать умеют. Господь меня не обидел.

Затем, понизив голос, Агафья сказала:

— Я хочу, батюшка, чтобы они поближе к храму были. Зарок я дала... Муж меня оставил, когда они совсем крохотульками были. А однажды... вот что случилось. Возвращаюсь я домой из города — мы тогда в деревне жили, — за продуктами я ездила... и вижу: пламя полыхает в полнеба. Пожар в деревне... И мой дом весь в огне. Соседи с ведрами бегают... «Детушки, детушки мои!» — завопила я. Где они, никто не знает. Бог только ведает, что я пережила в этот миг. Взмолилась: «Господи, все отдам. Ни шагу без воли Твоей! И детей так воспитаю. Спаси их, Господи!» И что же, батюшка... Выходит из горящего дома юноша — никогда я его раньше не видела — и выносит детей моих на руках. В белой рубашке он был, и, хорошо помню, крестик блестел у него на расстегнутой груди. Мне бы, дуре, в ноги ему поклониться! А я — искушение меня обуяло! — говорю: «Облигации у меня там остались, в сундуке, около печки». До сих пор все внутри переворачивается, как только вспомню об этом. Грустно он посмотрел на меня, без укора, но как бы с состраданием и вновь вошел в горящий дом. Больше уже никто его не видел. Потом мы все пепелище перерыли. Ни косточки не нашли. Только крестик. Как он не расплавился — ума не приложу. И не потускнел даже, блестит, как новенький. Учительница все уговаривала меня отдать его на экспертизу — из необычного металла, говорит. Но я не отдала. Повесила на грудь Петру — пусть носит. Пусть помнит, кому обязан своим спасением и кому должен служить. А что, батюшка, может быть, тот юноша не человек был, а ангел? И не погиб он в огне? Я все оправдание хочу найти себе... и не могу. Агафья смахнула слезу со щеки.