Чтение онлайн

— В случаях насилия — да, — я выпрямила спину, чувствуя, как внутри закипает что-то опасное. Мой собственный гнев. Ирония ситуации не ускользнула от меня, но я продолжила: — Насилие — это всегда выбор. Всегда.

Он наклонился вперёд, сократив дистанцию, между нами. Я почувствовала запах его одеколона — что-то терпкое, с нотками цитруса и пряностей.

— Вы были там? — его голос стал тише, интимнее, от чего мурашки пробежали по моей коже.

— Нет.

— Тогда вы ничего не знаете, — эти четыре слова прозвучали как приговор. — Ни о том вечере, ни о том человеке, ни обо мне. Вы видите строчки в отчёте и думаете, что это реальность. Это не так.

Я почувствовала, как щёки нагрелись от смеси стыда и гнева. Он был прав и неправ одновременно, и это сбивало с толку.

— Если человек оказался в больнице с множественными переломами и внутренним кровотечением, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это уже достаточное доказательство реальности.

— Достаточно — это когда вам удобно. Когда выводы совпадают с вашими ожиданиями. Но жизнь сложнее, чем ваши учебники по психологии, стажёр.

Хантер решительно вмешалась:

— Давайте вернёмся к формату. Мы здесь не для того, чтобы спорить или выносить суждения. Мы здесь, чтобы понять механизмы возникновения гнева и способы его контроля.

Он откинулся на спинку стула, всем своим видом демонстрируя, что считает происходящее фарсом.

— Я не против формата, — сказал он с холодной вежливостью. — Я против морализаторства.

Он снова посмотрел на меня, и этот взгляд был как скальпель — точный, острый, проникающий под кожу.

— Особенно от людей, которые ещё не закончили учёбу, но уже уверены, что различают добро и зло лучше других.

Удар был точный. Ниже пояса. И, что хуже всего, — справедливый. Я действительно сидела и судила человека, историю которого знала лишь по нескольким строчкам в папке.

— А вы закончили? — спросила я, пытаясь вернуть контроль над разговором.

— Жизнь? — его брови слегка приподнялись. — Да.

Несколько человек хмыкнули, кто-то неловко перевел дыхание. Куратор нахмурилась так сильно, что между её бровями пролегла глубокая складка.

— Это групповая терапия, — сказала она жёстче, чем обычно говорила с клиентами. — Если вы не готовы участвовать конструктивно, это будет зафиксировано в вашем деле. Вы знаете последствия.

Он помолчал, глядя в пол. Потом тихо произнес:

— Я участвую. Просто не притворяюсь. Не это ли цель терапии — говорить правду?

Он взял лежащую перед ним анкету — лист с вопросами, который должны были заполнить все участники. Смял уголок между пальцами, разглаживая потом с преувеличенной тщательностью.

— Хотите правду? — в его тоне больше не было вызова, только усталость. — Я здесь, потому что мне нужно отметиться. Не меняться. Не “работать над собой”. Не “признавать ошибки”. Просто отсидеть положенные часы и вернуться к своей жизни.

Он встал. Одним плавным движением. Возвышаясь над нами, как памятник самому себе.

— И если кто-то думает, что может меня «исправить», — он посмотрел на меня в последний раз, и в его взгляде было что-то похожее на сожаление, смешанное с вызовом. — Это его проблема. Не моя.

Он сел. Комната выдохнула. Но воздух стал тяжелее, насыщенный невысказанными словами и подавленными эмоциями. Я смотрела на него и понимала: он не сломается здесь. Он сломает формат. Сломает правила. И, возможно, сломает меня, если я позволю себе втянуться в его игру.

Но что-то внутри уже откликалось на вызов. Что-то, чего не должно быть у профессионального психолога. Азарт. Любопытство. Желание докопаться до правды, какой бы неудобной она ни оказалась.

Я открыла дверь и сразу поняла — она снова пила. Запах спиртного стоял густой, сладковатый, как испорченный воздух. Я не включила свет.

В коридоре и так было видно: пустые бутылки у стены, одна разбитая, осколки блестят на линолеуме. Я аккуратно перешагнула, сняла куртку, повесила её слишком ровно — так, как делают люди, которым нужно за что-то держаться.

В гостиной она лежала на диване. Свернувшись на боку, полностью одетая, словно в любой момент могла сорваться и уйти. На экране беззвучно мелькали чужие судьбы — телевизионные истории, где счастливые люди не знали горя. Я замерла, прислушиваясь к ее дыханию, считая секунды между вдохами.

Живая.

Я прошла на кухню и распахнула окно.

Уборка стала моей терапией. Я собирала бутылки, стараясь не нарушать тишину звоном стекла. Мелкими, выверенными движениями смела осколки — в этом ритуале было что-то почти интимное, будто я собирала осколки не стекла, а нашей разбитой жизни. Она проснулась, когда я уже заканчивала.

— Ты вернулась, — прошептала она, ее голос был хриплым от сна и алкоголя.

— Да, уже почти девять.

Ее губы изогнулись в грустной усмешке:

— Значит, вечер удался.

Волна раздражения мгновенно поднялась внутри меня.

— Мам, так больше не может продолжаться, — мои слова прозвучали тише, чем я хотела.

Она подняла на меня взгляд — затуманенный, но все еще пронзительный, словно сквозь пелену алкоголя пыталась разглядеть ту дочь, которую знала раньше.

— Что именно?

— Всё это, — я обвела рукой комнату, где каждая деталь кричала о нашей трагедии. — Ты же обещала…

— И что теперь? — ее голос внезапно стал острее.

— Прошел год, — слова вырвались сами, как давно сдерживаемый вздох. — Целый год, мама. Ты не можешь просто…

— Не учи меня жизни, — перебила она, и в ее голосе промелькнула былая сила. — Ты еще не выросла.

Она встала, покачнулась, как тонкая ваза на краю стола, и опёрлась о диван.

— Ты думаешь, тебе одной больно? — ее голос дрогнул, обнажая хрупкость, которую она так старательно скрывала. — Думаешь, я ничего не понимаю?

— Тогда почему продолжаешь? — мой вопрос повис, между нами, как туго натянутая струна.

— Потому что иначе я не могу уснуть, — призналась она. — Когда я трезвая, я всё помню… каждый момент, каждую деталь.

Тишина между нами стала почти осязаемой.

— Ты думаешь, мне нравится быть такой? — продолжила она, делая шаг в мою сторону. — Лежать здесь, зная, что моя дочь смотрит на меня, словно я — ее самое большое разочарование?

— Я не смотрю на тебя так.

— Смотришь, — она подошла ближе, и я почувствовала знакомый запах ее духов, почти скрытый алкоголем. — Каждый день смотришь, и я каждый день это вижу.