Зарево зорь, Бальмонт Константин Дмитриевич (Гридинский)

Зарево зорь

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт:

Знаки

Паук разметил паутинки, а мысль идёт по ним до Бога, Сплетя дрожанья тонких радуг в узоры вечного чертога. Цветок цветёт, чтоб светлой пылью в другом цветке скользнуть любовью, Пчела же мёд создаст из пыли, себя увив цветочной новью. Случайный вздох ветров бродячих, мгновенный свет снежинки белой, То путь мечты, свой миг вкусившей, и к бегу в Вечность – осмелелой.

Приближаясь к Александрии

Заходящее Солнце уходило за Море, Сердоликовый цвет в небесах был разлит. И шумело мне Море в многопевном узоре: – Вот ты прибыл в святую страну Пирамид. Желтизна побережья отшумевшей столицы, Где багряные сказки в столетьях зажглись. Над преддверьем в Египет – длиннокрылые птицы. Вот откроется Нил! Да, я твой, Озирис.

Нил

Истоки безвестны, затеряны. Породил их Эдем или Ад? Жрецы не уверены. Но один и другой водопад, Но один и другой водоскат, Прихотливости коих измерены, Не велят возвращаться назад. И пошли. От оазиса Южного Всё на Север, вперёд и вперёд, Посвящённые Братства содружного, Средь пустынь, соколиный полёт, Лотоса чашечки синие, Голубые, и белые, вот. Папируса строгие линии, Цветенье к молитве зовёт. Снежистость в горах Абиссинии Растаяла, влага плывёт. Нил разлился, гудит и ревёт. Заплетитесь же все в хоровод. Закружитесь. Мы в мире затеряны. Все возможности численно смеряны. От истоков до устья. Вперёд!

Египет («Страна, где нет ни гроз, ни грома…»)

Страна, где нет ни гроз, ни грома, В размерной смене тьмы и дня, Ни молнебыстрого излома Живого вышнего огня. Страна без радуги окружной, Что семикратно славит свет, Твой край, и Северный, и Южный, Однообразием одет. Взнеслась безгласно пирамида, Маяк для тысячи дорог. Но ищет мёртвого Изида, И Озирис восстать не мог. Восстал, но не живой для жизни, А как властитель мертвецов. И весь Египет – в вечной тризне, Среди бесчисленных гробов.

Поля египетские

Плавно, словно иноходец, Скачет ослик. Путь далёк. Оросительный колодец Ноет, воет, как гудок. Два вола идут по кругу, Всё по кругу, без конца, Век прикованы друг к другу, Волей знойного Творца. И в песчаные пространства Дождь которых не кропил, – Для зелёного убранства Мутной влаги ссудит Нил. Чтоб другие были сыты, Чтоб во мне тупой был страх, Мной пространства грязи взрыты, Буду, был, и есмь феллах. Тёмный, голый, червь надземный, Пастью пашни взят и сжат, Есмь, как был я, подъяремный, Восемь тысяч лет назад.

Где б я ни странствовал

Где б я ни странствовал, везде припоминаю Мои душистые леса. Болота и поля, в полях, от края к краю, Родимых кашек полоса. Где б ни скитался я, так нежно снятся сердцу Мои родные васильки. И в прошлое открыв таинственную дверцу, Схожу я к берегу реки. У старой мельницы привязанная лодка, Я льну к прохладе серебра. И так чарующе, и так узывно-чётко, Душа поёт: «Вернись. Пора».

Прекрасней Египта

Прекрасней Египта наш Север. Колодец. Ведёрко звенит. Качается сладостный клевер. Горит в высоте хризолит. А яркий рубин сарафана Призывнее всех пирамид. А речка под кровлей тумана… О, сердце! Как сердце болит!

Рубище

Египет, рубище с роскошной бахромой, Куда уводишь ты кораблик малый мой? Зачем, о, царственный, в веках текущий, Нил, В пустыню жёлтую меня ты заманил? От скал Аравии до тех Либийских гор, Мне мал – хоть скудному – воспетый твой простор. От чёрной Нубии до Дельты голубой, Не усладился я, разливный Нил, тобой. Мне Море чудится, вспенённым я рождён, Я океанскою волной освобождён. А суша мне тюрьма, оковны сонмы скал, Я дома прочного нигде не воздвигал. И не хочу я жить как тень средь верениц Тяжёлых пирамид, раскрашенных гробниц. Покоя не хочу жрецов богов-зверей, Едва чего коснусь, лечу я прочь скорей. Тысячелетия сомкнутые в звено, Тысячекратный раз шумит веретено. В тысячекратности молельный свет свечи. Сознанье яркое, мой дух отсюда мчи. Что длилось, – рушилось. Что было, – то прошло. Кораблик малый мой, раскрой своё крыло. Я птица вольная. Я два крыла раскрыл. И вьюсь, пою, смеюсь. Прощай, мне чуждый, Нил.

Око

Преступник, преступник, преступник вовек, Убийца бегущих мгновений, Ты презрил теченье зиждительных рек, Завет изумрудных растений, Ты злой, ты напрасный, пустой человек, Ты тень ускользающей тени. Ты вспомнишь. Ты вспомнил. Минута зажглась. Цветут эвкалипты молельно. С лазури глядит укоризненный глаз. Себя ты растратил бесцельно. Что скажешь, как глянешь в торжественный час? Пред Оком споёшь ли свирельно? Ищи волхвований. Чу, шепчет трава. Дыханий ищи в эвкалипте. Не сможет укрыться твоя голова В какой-нибудь призрачной крипте, В ту ночь, когда взвешены будут слова, Как сказано, древле, в Египте.

Нелюдим

Средь выжженной пустыни, Что дном была морским, Глядит в века, доныне, Гигантский нелюдим. Две каменные тени, И в двух – единый он, Создатель смутных пений, Рассветный дух, Мемнон. Лишь ночи круг замкнётся, И дню придёт черёд, Мемнон от снов проснётся, И призрачно поёт. Но лишь один, – хоть двое Глядят и в свет и в тьму. То пение живое Дано лишь одному. Другой глядит безгласно, Не чувствуя огня. Один же, полновластно, Поёт рожденье дня. В те дни как было всюду Теченье вод морских, Циклоны – изумруду Слагали звучный стих. И, тело созидая, Вложили в тело крик, Но встала тень немая, Внимающий двойник. И в теле крик, и пенье, И страстная мечта. Но с телом повторенье, Двойник и немота. Безгласна тень растений, Хотя шумят леса. Безгласен ряд видений, Глядящих в небеса. Кто нем, тот жизнь не славит, Он только тень всегда. Но лик он тот же явит В великий день Суда. В те дни как было всюду Лишь Море без границ, Оно свою причуду Вложило в быстрых птиц. Сковало все творенья Законом двойника, И, в Небо бросив пенье, Умолкло на века. И где была пучина, Пустыня там и сплин, И два там исполина, И в этих двух – один. Рожденье зорь он славит, Другой молчит всегда. Но лик он тот же явит В великий день Суда.

Двойник

Твой саван сияет, Египет, Ты в белые ткани одет. Мёд жизни не весь ещё выпит, Есть в Солнце и взрывность и свет. Ещё в еженощные пляски Созвездья уводят себя. И мир до предельной развязки Пребудет, бессмертье любя. И девушку с ликом газели Влюблённый светло обоймёт, И в этом ликующем теле Возникнет чарующий мёд. Чу! Сириус нам возвещает, Что прибыл разлив в Сильсилэ, Качает река нас, качает. Две кобры на царском челе!

Два венка

То два венка, то два цветка, округлые венцы – Две груди юные её, их нежные концы. На каждой груди молодой, тот кончик – цвет цветка, Те два цветка, те два венка достойны жить века. И так как бег столетий нам Искусством только дан, И так как блеск столетий дан тому, кто чувством пьян, – Тебя я замыкаю в стих, певучая моя, Двух зорь касаясь молодых, их расцвечаю я. И каждый кончик лепестка, мой поцелуй приняв, Нежнее в цвете заревом, как свет расцветших трав. И безупречный алебастр девических грудей То две лампады светят мне на празднестве страстей. Как кость слоновая – живот, и, торжество стиха, Уводит грёзу нежный грот, укрытый дымкой мха.

Ожерелье

На живой счастливой шее Было это ожерелье. В опьяняющей затее Были двое. Хмель. Похмелье. Милый к милой приникал. И в продление веселья Приближал он к ней бокал. В залюбованном дразненьи Отдвигаясь от бокала Вся светясь, как струны в пеньи, Вся таясь, как зыбь опала, Уклонялася она, Но, маня, пред ней дрожала Чаша полная вина. Чаша счастья вырезная, По бокам – разлитье Нила. Солнце в сердце. Жизнь двойная. Сказка. Слитность. Нежность. Сила. Рот, как мёд, ко рту приник. Сердце видит, вспоминая, Дан Изидой сердолик.

1-7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Зарево зорь

Бальмонт Константин Дмитриевич

Шрифт: