Чтение онлайн

Метафора Торговли и метафора «Риск как азартная игра» лежат в основе нашего повседневного понимания рискованных действий как азартной игры. Здесь на сцену выходит математика, так как существует математика игры, а именно: теория вероятности, теория принятия решения и теория игры. Так как метафоры Торговли и Риска как азартной игры обычны для повседневного сознания, их метафорическую природу обычно не замечают. В результате социологи пришли к выводу, что математика азартной игры применима буквально ко всем формам рискованных действий, и что она способна заложить основу для научного исследования рискованных действий по минимизации риска. <… >

Так как политика это бизнес, война становится инструментом максимизации политических доходов и минимизации потерь. По словам Клаузевица, война оправдана, когда при помощи войны можно получить больше, чем без войны. В уравнении Клаузевица отсутствует мораль, за исключением того, что, действуя безнравственно, теряешь политический капитал, а действуя нравственно, преобретаешь его.

Метафора Клаузевица допускает оправдание войны лишь на основе прагматики, а не нравственности. Чтобы оправдать войну, как на нравственной, так и прагматической основе, должны сравняться метафоры из Сказки о справедливой войне и метафоры Клаузевица: «оправданные жертвы» сказки должны равняться «издержкам» Клаузевица, а «победа» в сказке должна равняться «прибыли» Клаузевица.

Метафора Клаузевица является отличной экспертной метафорой, поскольку она требует знания специалистов в области вычисления политических «расходов» и «доходов». Она предполагает использование экономической математики, теории вероятности, теории принятия решения и теории игры для превращения внешней политики в рациональную и научную.

Метафора Клаузевица обычно представляется как несомненно истинная. Теперь мы можем обозначить, что делает ее метафорической. Во-первых, она использует метафору Государство как Индивид. Во-вторых, она превращает качественное воздействие на человека в количественные расходы и доходы, и таким образом представляет политическую деятельность в виде экономики. В-третьих, рассматривает рациональность как коммерцию. В-четвертых, рассматривает войну в категориях лишь одного аспекта войны, политической целесообразности, которая, в свою очередь, концептуализируется как бизнес.

Для того чтобы помнить, что скрыто в метафоре Клаузевица, нам следует рассмотреть альтернативную метафору, которую не используют ни профессиональные стратеги, ни общественность для понимания войны.

ВОЙНА – ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЛИЧНОСТИ: УБИЙСТВО, НАПАДЕНИЕ, ПОХИЩЕНИЕ, ПОДЖОГ, НАСИЛИЕ И КРАЖА.

Здесь война понимается лишь в нравственном аспекте, а, скажем, не в политическом или экономическом. Данная метафора выделяет те аспекты войны, которые предстают как серьезные преступления.

Существует асимметрия МЫ/ОНИ между тем, как метафора Клаузевица используется обществом, и в метафоре Война как Преступление. Об иракском вторжении в Кувейт сообщали как об убийстве, нападении и насилии. Американское вторжение никогда не обсуждалось в терминах убийства, нападения и поджога. Более того, военные планы США рассматривались, выражаясь языком Клаузевица, как рациональные расчеты. Но про иракское вторжение говорили не как о рациональном шаге Саддама Хусейна, а как о поступке безумца. Мы представляли СЕБЯ рациональными, нравственными и смелыми, а ИХ преступными и сумасшедшими.

Уже давно подмечено, что мы осознаем войну как соревнование по типу шахмат, футбола или бокса. Это метафора, в которой присутствуют очевидные победитель, проигравший и четкое окончание игры. Эта метафора придает большое значение стратегическому мышлению, командной работе, подготовленности, зрителям на мировой арене, славе победы и стыду поражения.

К этой метафоре относятся очень серьезно. На Западе существует давняя традиция дополнительно тренировать военных офицеров в командных видах спорта и шахматах. Военного человека готовят побеждать. Это может привести к конфликту метафор, что и случилось во Вьетнаме, так как метафора Клаузевица пытается добиться максимизации геополитической прибыли, что может быть сообразно или не сообразно абсолютной военной победе. Фактически миф, созданный правыми о том, что война во Вьетнаме велась «лишь одной рукой, тогда как другая была связана за спиной», использует боксерскую версию спортивной метафоры. Ссылаются на то, что принципы Клаузевица применялись во Вьетнаме для ограничения нашего участия в этой войне.

Злодей в Сказке о справедливой войне может быть хитрым, но чужд рациональности. Вы просто не пытаетесь вразумить дьявола и не вступаете с ним ни в какие переговоры. Логика метафоры требует того, чтобы Саддам Хусейн был иррациональным. Но был ли он таким в действительности?

Администрация запуталась в этом. Использованная стратегами метафора Клаузевица допускала, что враг рационален: он тоже максимизирует прибыли и минимизирует убытки. Изначально нашей стратегией было «увеличить убытки» Саддама Хуссейна. Это означало, что он рационален и максимизирует свою выгоду.

В то же самое время его называли иррациональным <…>. Если бы он был рациональным, он бы следовал логике устрашения. У нас тысячи водородных бомб в боеголовках. У Израиля насчитывается от 100 до 200 готовых к использованию атомных бомб <…>. То, что он не испугался нашего и израильского ядерного арсенала, говорит о его неразумности.

Аналогия с Гитлером также «свидетельствует» о злодейском безумии Саддама. Аналогия основывается на мифе о Гитлере, в котором Гитлер также представал скорее в роли иррационального демона, чем в роль рационального жестокого политика <…>. Саддам Хусейн – несомненно, безнравственный, безжалостный и грубый, но нет подтверждения, что он иррационален. Все, что он сделал, начиная с покушений на политических оппонентов и заканчивая вторжением в Кувейт, может рассматриваться как продолжение его самообогащения. <… >

Метафоры, использованные для концептуализации кризиса в Заливе, скрывают в себе наиболее мощные политические идеи в арабском мире: арабский национализм и исламский фундаментализм. Первый имеет целью создание основанного на расовом принципе арабского государства из одних арабов, другой же – создание теократического исламского государства. Хотя эти два принципа весьма противоположны, у них есть много общего. Оба они концептуализируются в терминах семьи: арабское братство и исламское братство. Оба рассматривают братства как более законную основу для государства, чем имеющаяся. Оба расходятся с метафорой Государство как индивид, которая рассматривает существующие в данное время государства как нечто объективно существующее с правом существовать вечно.

За нашими метафорами также скрывается не менее важный аспект, присущий арабскому миру: арабское величие. Оба политических движения рассматриваются как пути достижения величия через объединение. Современные государственные границы воспринимаются как препятствующие арабскому величию по двум причинам.

Первая – разделение между богатыми и бедными в арабском мире. Бедные арабы смотрят на богатых как на случайно разбогатевших <… > Метафорическое рассмотрение арабов как одной семьи предполагает, что нефтяное богатство должно принадлежать всем арабам. Для многих арабов национальные границы, обозначенные колониальными властями, остаются незаконными, нарушающими идею арабов о едином «братстве» и доводящими до нищеты миллионы людей.

Для этих доведенных до нищеты миллионов положительной стороной вторжения Саддама в Кувейт было то, что он тем самым бросил вызов государственным границам и выдвинул на передний план проблему разделения на богатых и бедных, проблему, поставленную этими линиями на песке. Если и суждено быть миру в регионе, то эти проблемы нужно решать, скажем, заставляя богатые арабские страны делать обширные инвестиции в развитие бедных арабских стран. До тех пор пока существует огромная бездна между богатыми и бедными в арабском мире <…>, регион будет оставаться нестабильным.