Заступа: Все оттенки падали
Шрифт:
В тот же день бояре бежати взялись, от князя тайком, и кого успели, того споймали, но без числа утекли, прихватив семьи и челядь, и богатство свое. И такоже множество богатеев сбежало: купцов, перекупов, торговцев рыночных и разных ростовщиков. Шкуры свои желая спасти, а оттого, страхом объятые, бросили и святыни, и князя, и город, и людей. И мысль приходит черная – ежели малодушные и подлые сбежали и будут далее жить, а смелые и христолюбивые сгинут, то какое племя останется на Руси? И от дум таких в великий страх прихожу…»
«В день августа 21 потек с заката жидкий огонь, и из дыма и пепельной бури подступило воинство адовое, и имя ему – Легион. Небо черное еще больше застилось чернотой, и тьма стала мраком кромешным. И пришло зловоние нестерпимое, падальное, гниющее, кислое. И послышались шелест и скрип, и царапанье, и ужасающий крик. Преисподняя извергла демонов, чудовищ и мертвецов обличия мерзкого, одержимых единым желанием – убивать. За умножение беззаконий наших Господь привел на нас воинство Сатаны, не ему покровительствуя, но нас наказывая. И шло оно, аки саранча, пожирая все на пути и оставляя после себя голые камни, и, подойдя к Киеву, устроило под стенами пир. Кто не успел в город спастись до закрытия врат, приняли лютую смерть. Посад загорелся со многих концов, и люди метались в сполохах огненных, и демоны хватали людей, рвали на части, пили взахлеб горячую кровь. Никому пощады не было, хоть многие и молили. Демоны и бесы убивали всех без разбору, сдирали кожу вживую, жгли огнем, вспарывали роженицам животы и тут же пожирали вырванный плод. И смех их адовый не смолкал. И слабые духом, кто видел это со стен, полоумели, вырезали себя очи или же бросалися вниз. И стихло все к утру, а утра не было, и горе великое бысть. Как описано в „Откровении“: „Когда же окончится тысяча лет, Сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их, как песок морской. И вышли на широту земли, и окружили стан святых и город возлюбленный“. Тако и Киев престольный окружен был со всех сторон и всякие пути отрезаны. Сбылось пророчество Иоанна Богослова. А митрополит Алексий занедужил и в покоях закрылся, и допускают к нему только лекаря одного…»
«Августа в 22 день сатанинское воинство расположилось под стенами, и не было видно земли, твари кишели, аки черви на стерве, и число их росло. Зрел я в свете угасающего пожара богомерзкие раздутые туши, гнилые тела, рогатые головы и зубастые пасти. И не было двух одинаковых, ибо Сатана в выдумке мерзкой превзошел сам себя. Поганые страшилища насыщались мертвецами и бросались друг на дружку, сражаясь за лакомую человечию плоть. Убивали себе подобных сотнями, пожирали и тут же рождали новые орды. И город им будто неинтересен стал, и это пугало больше всего. В ожидании неизвестности люди маются и сходят с ума. А по граду слух пошел, мол, идет на выручку великий князь Даниил с войском, и воспряли мы духом, и верили слухам, ибо, кроме веры, не осталось у нас ничего…
И стал в граде разлад. Воевода Петр восхотел вылазку учинить и войско сатаниильское откинуть от стен, и Господа в помощь призвал, и многие вои пошли с ним, сказав: „Негоже воинам Божьим скрываться от битвы“. А князь Андрей преграды им не чинил, ибо в сей страшный час всякий делает выбор сам. И выстроилось христолюбивое воинство, и певше молебен соборный, и крест целовали, распахнули врата, опустили копия и ринулись на врага. И вокруг них истинно видели свет золотой, и шлемы русские искрами шли. И страшен был удар кованой рати, и не посрамили воевода Петр, с сотоварищи, славы русской, и смяли бесовы заставы, да только были они, словно капля малая в окияне, и сомкнулись полчища сатанинские и поглотили их. И многие в граде судили их, дескать, зазря отдали жизни свои и Киев оставили без защиты…
И объявился новый пророк, и речи еретичные говорил, и многим оказался люб. И я, прости, Господи, сходил послушал его. Собой старик, обликом на волхва поганого схожий, и сказывал так: „День последний настал, и боле не будет уже ничего, оттого всё отныне дозволено, и кто чего хочет, иди и возьми“. И внемлили люди, и отошли от Господа нашего. И зачали град громить, винные погреба разорять, девок насилить до смерти, и купцов с евреями убивать, и добро их ставить на разграбление и поток. Нарушили заповеди Божьи, предались поджогам, разбою, чревоугодию и блуду срамному. Вчерашние нищие обрядились в соболя, бархат и шелк и толпами преогромными по граду шастать взялись, упившись до полусмерти, богохульства выкрикивая, в барабаны и бубны стуча, на дудках играя и зла твориша без меры. И унять их некому, ибо воины все на стенах стоят, в ожиданье приступа сатанинской орды. А вместо того Преисподняя разверзлась во граде самом, и сотворили сами люди ее, забыв о грехе и проливая христианскую кровь. Помилуй нас, Боже, ежели можно еще…»
«В августа день 23 пришла новая беда. Беженцы с отметинами Дьявола, которые в город успели войти, принесли заразу с собой. И все, кто с ними касался, зачали такоже чернеть, гнить и от мук превеликих криком кричать. Брат Сергий, знакомец мой, был на площади возле Софии и вместе с митрополитом оскверненных утешал, и кормил, и исповедовал. А на третий день покрылся нарывами гнойными, и нарывы те лопались, а внутри каждого зубатый червяк. Сергий метался в горячке, стонал, а остался в здравом уме и настрого приказал не приближаться к себе, дабы зараза не перескочила на нас. Затворился в келье, и слышно было, как молится, а больше воет от боли. К утру и вовсе затих, а все одно в келью никто не идет. А в городе светопреставление началось, оскверненных заново стали ловить и издаля убивать, каменьями забрасывать и на копья сажать. У Михайловской часовни согнали в амбар несчастных числом в две сотни, а может, и в три, обложили сеном и подожгли. И никто не разбирался, кто хворью поражен, а кто нет…
Бог прибрал отца нашего, митрополита Алексия, осиротил нас, оставив в печалях и ужасе, какого не пытал человек. Господи, спаси, Господи, спаси, Господи, спаси и помилуй… Услышь меня, Господи… Сказывают свидетели, лекарь зашел к нему и донесся крик, какого не слышал прежде никто. В Аду тако грешники вопят, претерпевая вечную муку. И подступить побоялись, двери закрыли, и приехал сам князь Андрей, и вошел в покои митрополита, и обратно вышел бел как покойник, а меч княжий был черной кровью покрыт. И объявлено было, что ушел митрополит Алексий в вечную жизнь. И понесли тело во гробу закрытом в Софийский собор и провожали его всем миром, оплакивали и руки ломали. Да только навстречу попались гулящие люди, и свара затеялась, и гроб уронили, и обмерли все и обиду забыли. Ибо лежало в гробу чудище богомерзкое, в шерсти и чешуе, нутро вывернуто, и кости торчат, и одето в обрывки духовного облачения. И ужаснулись люди, увидав, во что превратился святой наш отец. И многие говорили, будто запродался митрополит Сатане, и за то был вознагражден, и кто примет Люцифера в сердце своем, тому спасенному быть. И вспыхнули заново татьба и разбой, и стал человек человеку волк, и заполонили город грешники, оскверненные и ожившие мертвецы. И видел я сие и ужаснулся. И тогда открылся мне замысел Сатаны, и от чего войско его на приступ не шло. Было нам послано испытание тяжкое, и не вынесли ношу мы. Стольный Киев пожрал сам себя, превратившись в кипящий адский костер, и сожгли мы в нем души свои. И души наша сами на тот костер принесли…»
«В день августа счетом 24 начался приступ и сеча злая, и дружина княжая вся полегла у Золотых ворот. И бысть чудо великое, спустился с небес Ангел белокрылый, с ликом прекрасным и светом объят, и разил поганых мечом огненным, и дрогнули рати бесовские, и возрадовались мы и победу алкали, да только демон парящий сразил Ангела в спину черным копьем, и пал Ангел на землю, и облепили бесы его, аки мураши, и плоть сорвали с костей. И вскричал Ангел и умер. А с Ангелом умерла наша надежда. Поганые ворвались в город во многих местах. Князь Андрей мог на другой берег утечь, да не стал, и принял смерть лютую возле Святой Софии со словами: „Если и пойду я долиною смертной тени, да не убоюсь зла, потому что Ты со мной. Стойте, братие, рядом, супротив Сатаны, ибо погибла земля русская, и без нее нам не быть“. И никто не спасся, ибо как предсказал пророк: „Песни в тот день обратятся в рыдание, много будет трупов, на всяком месте будут бросать их молча“. А в саму Софию набились люди во множестве, и Богу молились, и непрестанно били в колокола, и думали, будто дьяволы в храм святой не войдут, и тем спасутся. Но подступилась орда сатанинская, врата вышибла ударом единым, и бесы ворвались и убили всех, и стал храм полон растерзанных мертвецов, и кровь рекой со ступеней текла. И я, раб Божий неразумный и многогрешный, в тот час хотел умереть, да слаб я, слаб телом, духом и верой, а оттого пустился в бега, шкуру спасая, и видел, как град горит, горит небо, горит земля. Зрел, как исчадия рыщут по улицам, выискивают уцелевших людей и разрывают на части. Крики и стоны не умолкают. Видел я, как живые прячутся среди мертвецов, как матери, схватив детей, кидаются в горящие избы, лишь бы не достаться на поругание бесам, видел погибающий город. Чудом Божьим спасся от чудищ рыскающих и живых мертвяков, опалился огнем, кожа на груди пошла пузырями, от бороды остался горелый клочок, не помню, как добрался до Лавры, и мы, последние монахи, ушли в Феодосиевые пещеры и затворились, вознося молитву о спасении душ. Снаружи беснуются демоны, скребутся в двери, воют на разные голоса. Уходим от Тьмы во Тьму, чтобы не слышать… Кончаются свечи и вода. Одна радость – чернил в достатке и лучины настроганной преогромный запас. Жди нас, Господь…»
«Месяц, верно, сентябрь, дня не ведаю, в катакомбах нас семьдесят четыре души, двадцать два монаха, остальные горожане, много детишек и баб. Главным над собой выбрали диакона Михаила, человека святого и верой неколебимого. И сказывал диакон так: „Пришел Конец Света, и мы единые, кто спаслись. Возрадуемся, братья и сестры, и Господа прославим, и будем ожидать смиренно Суда Божьего в посте и молитве“. И воспряли люди и слезы уняли, и на колени стали, и молиться зачали истово, како никогда не молились. И дал нам Михаил жизни еще на день, ибо снеди у нас нет, и свечей осталось наперечет…»
«День незнамо какой, да и разве важно теперь? Молимся, к Богу взываем, и ответа нам нет. Жажда настала великая, у всех языки распухли, губы коркой потрескались, вместо голоса – хрип. Воды нет. Рыли ямы, но земля суха, аки в пустыне египетской. В дальней пещере стена мокрая, лижем ее, сырые камни сосем. Детишки плачут, никакого спасения нет…
Горожанка одна на сносях оказалась и разродилась. Бабы стали дите принимать, и послышался страшенственный крик. Вместо дитя, святого, непорочного, выполз уродец, с ликом звериным и десятком щупалец вместо ручек и ног. Мать порвал страшно, сразу до смерти, на повитух бросился, одной лицо и грудь искусал. Еле угомонили дьявольское отродье, палками забили, в яму кинули и каменьями завалили. И ныне не знаем, согрешила ли та баба с Сатаной или же Сатана уже внутри нас…»
«Дни не считаем, белого света не видим. А и есть ли свет белый? Вдруг на другом мы свете уже, да не ведаем в слепоте… Детишки начали помирать, по двое, по трое. Кто тихо уходил, а кто в крике великом. Схоронили их, а через время глядим – разрыты могилки, и пропали тела. Выкопали их оголодавшие и пожрали тайком. И того не стеснялись, сказывали: „Здесь, во мраке кромешном, Бог не видит и все прощено…“ А у самих лики кровью измызганы и плоть на зубах, и Сатана через них говорит. И лучше помереть, чем смертный грех человекоядства принять…»