Он вскрыл его и жизнь увидел в нем, Суровый камень взрезал он, анатом, И в чреве хладном, в инее мохнатом Узнал он ту, что блещет ярким сном. Она сияла морем, солнцем, днем, Но так застыла в мраморе разъятом, Что статуей была и в смело взятом Свободном ракурсе как бы живом. Он, полный неиспытанной тревоги, Укрыл ее божественные ноги Влюбленных губ живительным теплом. И, сдерживая муки до предела, Она недвижно в даль времен глядела, Горящую пленительным огнем.
7
Горящую пленительным огнем, Он обнимал ее и непрестанно Молил, но холод мраморного стана Он в самом сердце чувствовал своем. Скакало сердце пламенным конем И жгло всё тело, как большая рана, А там всё было тихо, слишком рано, И мрамор спал непробудимым сном. Там было утро, зябкий час рассвета, Когда земля нема и не согрета. То был покой не трупа, а зерна. Но бледный свет уж прикоснулся к сторам, И Галатея юная ясна, Как моря блеск, чьи волны в беге скором.
8
Как моря блеск, чьи волны в беге скором, Она жила, но был неумолим Ее покой, бездействием своим Она томила, свойственным притворам. Спят губы под невидимым затвором, Хоть ветер, нежно припадая к ним, Уж словом хочет прозвучать живым, И взгляд как бы рассеян кругозором. Что делать нам с прелестницей такой? Что есть движенье и что есть покой? Конечности к спокойствию не склонны. Жизнь ждет того, кто любит, впереди Хоть смерть, но любящий – он непреклонный, Как пламя, страсть в его зажглась груди.
9
Как пламя, страсть в его зажглась груди, Как он взглянул на плод своих усилий. Ее уста лобзания просили, Как бы шептали: «Милый, подойди!» Она была как будто взаперти, Живьем похороненная в могиле, Но ткани благородные не гнили, Найдя в земле к бессмертию пути. И мира лепота – ее надгробье, И моря нагота – ее подобье, Живое зеркало ее души. Она светилась жизнью сокровенной, И он любовь почувствовал в тиши К тому, что сам он сделал, вдохновенный.
10
К тому, что сам он сделал, вдохновенный, Стремился он взыгравшею душой. И стала вдруг душа такой большой, Всё обнимающей, проникновенной. Вселенная вмещалась в ней одной, Казалась вечность ветреной, мгновенной, И было так легко не быть землей, Что вскрыть себя просились ясно вены. Что значишь ты, сияющая ткань, Легко бегущая, как жизнь, как лань, По жилам, как тропинки разветвленным? Ты – дар творца, песок в его горсти. Он в день шестой был сам Пигмалионом, Готов был жизнь он в жертву принести.
11
Готов был жизнь он в жертву принести Той статуе немой и близорукой, Что будет найдена потом безрукой И крикнет миру: «Я прекрасна, льсти!» Анакреона стих начнет цвести В саду Гафиза, в золотые звуки Оденет он свои живые муки С изнеможеньем старости в кости. Кровь старческая зла и всемогуща, Ее как бы законченная гуща – Мазок последний зрелого творца. Ее походка чудится степенной. Пигмалион молил, просил конца, И сжалилась рожденная из пены.
12
И сжалилась рожденная из пены Зеленых волн упрямо-боевых Над юношей, что в думах бредовых Так дивно воплотил свой сон священный. Она смирила моря вал смятенный И в обольстительных чертах своих Возникла, как непревзойденный стих В поэме незаконченной вселенной. О голос мой, дыхание мое! Воспой очарование ее, И да падут перед тобою стены! Будь, сердце, воин! Что ж, что ты одно! Торжествовать в конце концов дано Над мастером и статуе нетленной.
13
Над мастером и статуе нетленной Дано свое воздвигнуть торжество. Душа переселяется его В кусок материи обыкновенной. И затевают хоровод камены И окружают бога своего Той музыкой простой и неизменной, Что камня оживляет естество. Стоит он без дыханья, сам как будто Важнейшего лишенный атрибута, Присущего существованью… Мсти, Рука моя, бегущему мгновенью! И стих мой жив, святому вдохновенью Он с пьедестала вниз помог сойти.
14
Он с пьедестала вниз помог сойти Окаменевшему как будто слову. С терпеньем, свойственным лишь птицелову, Сумел себя он вдруг перерасти. Шептало слово: «Мастер, отпусти Меня на волю, дам тебе основу Всех матерьялов, подобру-здорову Дай ветром быть, не то навек прости!» И слово вырвалось из рук, что птица, И потянуло ввысь всего меня, Как будто сам успел я воплотиться В крылатый звук с чарующим повтором… И я, живой, с тех пор припал, звеня, Ко мрамору, дыханья нет в котором.
15
Ко мрамору, дыханья нет в котором, Он подошел с решительным резцом, И в глыбу он с ликующим лицом Врубаться стал, сияя влажным взором. Он камень бил с невиданным напором. Он вскрыл его и жизнь увидел в нем, Горящую пленительным огнем. Как моря блеск, чьи волны в беге скором. Как пламя, страсть в его зажглась груди К тому, что сам он сделал, вдохновенный. Готов был жизнь он в жертву принести. И сжалилась рожденная из пены. Над мастером, и статуе нетленной Он с пьедестала вниз помог сойти.
Родился я на правом берегу Сожа, голубого притока синего Днепра. В книге метрических записей по местечку Кричев, Чериковск<ого> у<езда>, Гомельской губернии точно указано число, месяц и год моего рождения: 21 апреля 1898 г., под знаком Тельца. Считаю долгом заметить, что Григорий Ширман – мое действительное имя и фамилия, а отнюдь не презренный псевдоним. Таким образом, будущие века будут освобождены от многотомных казуистических споров, как это имело место в отношении творцов «Илиады» и «Гамлета», поныне остающихся в полумраке неизвестности.
* Машинопись – Отдел рукописей Гос. лит. музея. Ф. 349. Оп. 1. Ед. хр. 1147. Л.1–2.