Не только лишь у женщин, и у рек Истерика бывает… Так, наш Терек – Неисправимый, видимо, истерик Или холерик, хоть не человек. А Кама – умница, течет весь век Спокойно, хоть порой подмоет берег, Но глубь ее не требует промерок, Плывешь по ней, и плавен вод разбег. А Волга-матушка мелеет явно, Хоть грузы на хребте своем исправно Нам переносит с севера на юг… Очнулись Вы, а думал – Вам каюк! Затылком в пол, – нельзя же так, мой друг, Любезнейшая Ксенья Николавна!
"«…А кто за вас заплатит, Пушкин, что ли?»..."
«…А кто за вас заплатит, Пушкин, что ли?» За всех он платит, действует за всех. Я возмущаюсь, подавляя смех, И людям говорю, кривясь от боли: «Поэт не лошадь, умер он тем боле!» Да нет же, – отвечают, – жив на грех, Имеет и поныне он успех… «В подлунном мире буду жив, доколе В нем будет жить хотя б один пиит», – Нерукотворный памятник гласит. Стоит он на высоком пьедестале, – На сердце держит руку он одну, Другую ж… Насмехаться чтоб не стали, О той, что сзади, не упомяну.
"В то время, отдаленное от нас..." (армянская легенда)
В то время, отдаленное от нас, Жил в мире человек с живой природой. И не бродили по лесам нимвроды, И безмятежный Авель стадо пас. Сияло солнце, и в заката час Покоем наполнялись неба своды, И золотели рек немые воды, И лань в траве стояла, вся лучась. Но мрачный дух на мир взирал со злобой. И поднял камень дьявол низколобый, И лань убил проклятый Давалу. И, кровью весь обрызганный без славы, Он превратился в черную скалу, В холодный мрамор с жилкою кровавой.
"Живут в Париже лошади и люди..."
Живут в Париже лошади и люди, – Тогда никто еще не знал авто. Он днями бродит в выцветшем пальто, Обросший бородою, как в безлюдьи. Он любит ветчину, и в этом блюде Он чувствует, быть может, как никто, Сирени аромат и небо то, Что в розах, но бюджет поэта скуден. Он без гроша, и ни пред кем колен Не склонит он – он все-таки Верлен! Одна хоть завалялась бы монета! А в золотой душе – сиянье, пир… И строчку знаменитого сонета Он начинает: жё сюи лямпир…
"Орфей умел когда-то чаровать..."
Орфей умел когда-то чаровать Опаснейших зверей игрой на лире, А звери жили и в античном мире, Хоть многим мнится, что там тишь и гладь. И львы переставали вдруг рычать И о кровавом забывали пире, Всё круг косматых становился шире, – На мордах их смирения печать! Но в мифе ничего не говорится О поведении людей… И мнится, На них навряд ли так влиял Орфей. Он открывал им в будущее двери, Он песни им на лире пел своей, А люди продолжали жить как звери.
"Светящаяся дышит темнота..."
Светящаяся дышит темнота, Пылают в ней восходы и закаты, – Рембрандта кистью не писать плакаты, Да и палитра у него не та. Не слишком ли она была густа? И современник, ужасом объятый, Смотрел на холст живой, но темноватый, И отворачивался неспроста. Что видел он? – Библейские мотивы, Портреты, – ни один из них не льстивый, – Пейзажа еле видимый намек… В том мастера он видел безрассудство, – Ему, конечно, было невдомек, Что может пережить века искусство.
"Я в мае к умирающей соседке..."
Я в мае к умирающей соседке Был приглашен как доктор, чтоб помочь. Стояла дивная над миром ночь, Пел соловей, шептались там, в беседке. А здесь лекарства, иглы, шприц, пипетки… Смерть с жизнью борется… Сосредоточь Весь опыт свой, будь господом точь-в-точь, Дхни жизнь в сей труп, стон издающий редкий. Всё пробовал, я сделал всё, что мог, Но я, по-видимому, был не бог, – Бо испустила дух больная эта. Навек запомнил я ее глаза, В них отблеск был того, быть может, света… Вот, сын мой, жутко как! А он: «Буза».
"Подвал он – разумеется, в газете..."
Подвал он – разумеется, в газете – Водой наполнил, утопил он всех, За исключением, конечно, тех, Кем сам хвалим, как водится на свете. Он из приличья о себе в беседе Не говорил, не то бы вызвал смех У окружающих, но, как на грех, Болтали вслух о нем его соседи. Как притворяться он умел глухим! Как гусь, представьте, выходил сухим Он из такой воды, где в топях черных, Казалось, вязнут перьев вороха… Не резал никогда он петуха, Ведь сам он куковал в статьях ученых!
"На узком, будто гроб, куске бумаги..."
На узком, будто гроб, куске бумаги Прописывает врач больному яд, Вененум, как в аптеке говорят, Хоть в дозе малой – гран на двести влаги. И чувствует больной прилив отваги. Приподнимаясь на худых локтях, Изнеможенье чуя чуть в костях, Он восклицает льстиво: «Вы как маги!» Быть может, в самом деле он жилец, Хоть сомневаюсь в том… Но был подлец Бы я, когда б я потушил надежду. Нет, факел не гаси, спускаясь в ад! Сочти меня уж лучше за невежду, – Я «муст дох штербен» подпишу навряд.
"В потемках оступилась повитуха..."
В потемках оступилась повитуха, Нечистого упомянув, как вдруг Раздался отдаленной скрипки звук, Иль то, попавшись в сеть, заныла муха, Иль то котенок запищал… Старуха Взяла младенца в руки, чуть из рук Его не выронила, а вокруг Дремала Генуя, всё было глухо. Родился Паганини в эту ночь, Напоминавший дьявола точь-в-точь. Он скрипку научил по-человечьи С душой беседовать; еще чуть-чуть – Добился б он членораздельной речи, Но струсил… Сам не знаю, в чем тут суть!
"Я кошку высоко хочу воспеть!.."
Я кошку высоко хочу воспеть! У ней в глазах блестят аквамарины. Она – мяукающий бог старинный, В Египте за него карала смерть. Я часто говорю ноге: «Не сметь Ей дать пинка!» Руке: «Ее дубиной Не угости!» У ней ведь голубиный Нехищный нрав, почти воркует ведь! У ней такие ласковые позы, Что описать их невозможно прозой. Калачиком свернется иль мостом Вдруг выгнется как бы над синей речкой… О, как насторожилась! И хвостом Не шевельнет, почуяв мышь за печкой.