Скопированную с оригинала, Которым с давних пор гордится Рим, Фигуру Вакха в лавке сей мы зрим, Что вин обильем запад перегнала. Букетом пряным пахнет здесь подвала, Бутылки полны сумраком густым, В них всё, что производит знойный Крым, Кавказ, и лоз Молдавии немало. Нарядные, на каждой свой ярлык, Стоят на полках, на затылки книг Позолоченных кажутся похожи. Задумываюсь глядя я на них И посвящаю им свой грешный стих: В них истина! Остановись, прохожий!
15 июля 1947
"Когда в Париже падала колонна..."
Когда в Париже падала колонна, Что как своих трофеев гордый груз Воздвиг великий маленький француз, Уж призрак действовал определенно. Осталось что от дел Наполеона? Кровавой славы дым и горький вкус Романтики во рту прекрасных муз, – История к сюсюканью не склонна. И там, где с громом пронеслась она, Царит музейное безмолвье сна, Всё призрачно – и пушки, и знамена. Лишь твердыми зубами время их Грызет безжалостно, грызет бессонно… «Рассейтесь, призраки!» – кричит мой стих.
19 июля 1947
"Она украла жизнь мою так ловко..."
Она украла жизнь мою так ловко, Что оглянуться не успел, и глядь – Обобран я, окручен, и сиять Изволю я, как муж, – в слезах воровка! Вся в родинках, как божия коровка. Грех раздавить, меня учила мать, И стал я с нею в мире поживать, Плодиться стал – Маринка, Зойка, Вовка. Вдруг начал я бессонницей страдать, И стала пухнуть от стихов тетрадь, Брюхатая ко мне явилась муза. Она во всем призналась мне, комок Застрял в гортани… Новая обуза. Хотел убить ее – убить не мог.
19 июля 1947
"Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем..."
Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем Писали Вы… Увы, мы старики! Забвение. Как бы на дне реки Лежим и наслаждаемся покоем. Читают мало нас, мы Леты стоим. Из Вас едва я помню полстроки. Теперь мы без пожатия руки Беседуем, друг другу рожи строим. Перемололо время стих, помол Довольно тонкий, я себя нашел, И выбрался я кое-как из Леты, По-старому сонеты я пеку, Они сердечным пламенем согреты, Ловите, Вам бросаю их в реку!
"И солнце только пестрое пятно..."
И солнце только пестрое пятно На фоне голубого небосклона, Напоминающего полотно, Повешенное чересчур наклонно. Над самой головой висит оно. Искусственное небо Барбизона Исполнено так честно и законно, Что настоящему вполне равно. Вдыхая воздух своего района, Мне хочется пасти коров Траона И посидеть под деревом Коро, Заслушиваясь шумною листвою Под злым порывом ветра… Что перо! Здесь кисть нужна с палитрою живою!
24 июля 1947
"Невиданные вещи - облака!.."
Невиданные вещи – облака! Всё небо в них, и солнцу жить не тесно. Так смять материю могла чудесно Лишь легкая воздушная рука. А так листву развесить, чтоб сучка Ни одного не пропустить, так честно Лист каждый выписать, что было б лестно И нам, – здесь виден опыт старика. Безвестный мастер мощный и великий Бросает кистью трепетные блики На мертвый грунт и жизнь дает всему, Что движется от ветра, и в сплетеньи Лучей, живому свойственных письму, Стремится к улыбающейся тени.
25 июля 1947
"Засыпаны песками корабли..."
Засыпаны песками корабли Гигантские в колеблемой пустыне. Мне чудится, торчат из-под земли Горбы окаменелые их ныне. Они наводят на меня унынье, Надменные могилы, где легли Тираны, фараоны, короли, Так зло служившие своей гордыне. Они в музеях зубы скалят мне, Иссохшие в бинтах и в тишине… О жалкие столетий инвалиды! Невольно дань приносит память вам, И чудится – восстали пирамиды И двинулся гигантский караван.
26 июля 1947
"Родителем стремительного вальса..."
Родителем стремительного вальса Считается спокойный менуэт. Не торопясь, на восковой паркет Атлас жеманных кукол разливался. А где-то в стороне зевал поэт, Глотал мороженое, вдохновлялся, Уйти в мир лучший Гайдн приготовлялся Умолкнувшему Моцарту вослед. Гармония под пальцами Шопена Ускорила свой шаг, и постепенно Завоевал все ноги вальс живой. Шопен задохся, над планетой сирой Гром Штрауса раздался… Танец свой Ты продолжай, земля, с луной вальсируй!
31 июля 1947
"Мир строгий меры, веса и числа!.."
Мир строгий меры, веса и числа! Не допускаешь легкой ты интриги Обмана с истиной… В большие книги Всё, всё рука бухгалтера внесла. И даже яблоко добра и зла, Что съела женщина, и листья фиги, Чем стыд укрыла, даже почвы сдвиги На полмикрона – цифра всё взяла. Планетам график дан!.. Ты, мозг мой, неслух! Смирись! Вообрази, в глубоких креслах Вольтера вспоминаем мы с тобой. Уж на лице моем его усмешка, А ты стремишься в купол голубой, Где вечных звезд невыносима слежка.
12 августа 1947
"Из-за чего пойти душе на плаху?.."
Из-за чего пойти душе на плаху? Что истина и что такое ложь? В конце концов, ты к выводу придешь, Что Ахиллес догонит черепаху! Зенон не прав. Орлиных крыл размаху Дано пространство одолеть… Встревожь Мне душу, речь моя! Да будет вошь Моею жертвой Зевсу! Слава праху! Как Диоген, с огнем средь бела дня Ищу я человека, вкруг меня Людей хоть много, сквозь толпу густую Не протолкнуться, гаснет мой фонарь… Почто же я, безумец, торжествую? Что в бочке я живу, природы царь?
18 августа 1947
"Он не любил копировать природу..."
Он не любил копировать природу. Лишь Кавальери во весь рост портрет Он набросал… В теченье долгих лет Вскрывал резцом он твердую породу. Он становился выше год от году, Он горы изваять бы мог, поэт, Художник, скульптор, зодчий, был одет Каменотесом, в пищу – хлеб и воду. Творец прекрасного, он был урод. Глаза прищурены, ребячий рот, Горбатый нос с отметиной за жалость. Козла бородка, то ли у того, Кого он ненавидел… С болью сжалось В нем, чтобы поместиться, божество!