Рукою левой зеркало держал И свой портрет писал рукой он правой. А там, за дверью, подлецов оравой Аукционный наполнялся зал. Не слушал он, как молоток стучал, И, озаренный весь грядущей славой, Холст оживлял он кистью величавой, Автопортрет сто первый он писал. И вот он с выпученными глазами! Живой, он разговаривает с нами. А вот из-под берета смотрит он, Упрямый, гордый, чувствующий силу, И взор мне в душу прямо устремлен, – Его выдерживаю я насилу.
"Художник, как сапожник, в стельку пьян..."
Художник, как сапожник, в стельку пьян. Не бочку выпил он, всего пол-литра, И заиграла радугой палитра, И мир вокруг лучами осиян. Сей нагрузившийся – из россиян, Ругнулся так, что не спасет молитва. Пьян, да умен, в нем шатких мыслей битва, В нем истина сияет сквозь туман. «Что Репин, Рембрандт! Я в одну неделю Такое напишу, что Рафаэлю, Ей-право, нос утру я самому!» Постиг он тайну вечного искусства… Но хмель прошел, и вновь кругом всё тускло, Быть глупым-глупым хочется уму.
"Блестящий Франц в ларце из перламутра..."
Блестящий Франс в ларце из перламутра Хранил шестнадцать редкостных вещей, Одна другой отделанных ярчей, И в каждой фраз сплетались перлы мудро. Из них одна в мой час заката утро Напомнит мне моих минувших дней, Ее храню я в памяти моей, – Там речь не о вакханке златокудрой. О рыжей грешнице там речь идет, – Она в тавернах пляшет и поет. Потом она ушла в каменоломню За чудотворцем тем, пришедшим из… «Его ты помнишь, милый Понтий? Ис…» – «Исус? Из Назарета? Нет, не помню».
"Монах пергамент набожной рукой..."
Монах пергамент набожной рукой Марал, – поэзия существовала. Моря не унимались, вместо вала Рассыпавшегося вставал другой. На площади, заполненной толпой, На выцветшем ковре под гул кимвала Плясунья гибким телом ликовала, И тут же пел поэт полуслепой. Навряд ли сыт он был своей работой, Зато не ведал нашей он заботы Предать тисненью музыку души, – Как будто рукопись – не книга это, Как будто перья и карандаши Не могут записать слова поэта.
"Хочу воспеть я дурака такого..."
Хочу воспеть я дурака такого, Который был упрям, как истукан, Как немец в дивной повести Лескова, Хваливший вкус горчицы «диафан». Купил дурак скребницу – не диван. Пружины спину режут, – он худого Не видит в том и, продавцу ни слова Не вымолвив, прилег читать роман. Роман скучнейший, средством лишь снотворным Служить бы мог, а мой дурак с упорным Трудом одолевает пухлый труд, Бессонницей потом всю жизнь страдая… Не думайте, что дураку капут, – Он жив и наслаждается, читая.
"Мой палец не украшен талисманом..."
Мой палец не украшен талисманом, Юон, меня писавший, мне не льстил, – Без соли он меня изобразил, Скорей хирургом, чем поэтом рьяным. Позировал часами я, и пьяным Вставал я с кресла, и почти без сил, Как выходец из сумрачных могил, Я брел к себе в сиянии туманном. А я не тот, что в раме золотой Сидит, объятый горестной мечтой, Над книжным шкафом, над угрюмым Дантом… Хоть в ад за грех стиха я попаду, – Не думаю, чтоб был таким педантом Мой дьявол, придираясь и в аду.
"Мы божьей милостью с тобой поэты..."
М.А.З.
Мы божьей милостью с тобой поэты! Не зря «издревле сладостный союз Поэтом меж собой связует»… Муз Питомцы мы, и Пушкина заветы Храним мы бережно, хоть перепеты Десятки раз все темы эти… Груз Стиха влачим мы всё же, – нет обуз На свете слаще… Я влачу сонеты. Тяжеловесны, дьяволы! Сутул От них я стал, в ушах немолчный гул… В них современность с прошлым вперемежку. Я жив и не повисну на ремне, Хоть уж Вольтера мерзкую усмешку Напоминает даже солнце мне!
"В году ноябрь, мне кажется, один..."
В году ноябрь, мне кажется, один, А ты двумя глазами-ноябрями В меня глядишь и голыми ветвями Мне в душу ноешь… Нет грустней картин, Чем осень милой наблюдать! Куртин Осенних мрачен вид, – левкои с нами И знаться не хотят, лишь лепестками Пленен я запоздалых георгин. Настурции, и те уже успели Второй раз отцвести, – я об апреле И мае вспомнить не хочу, мой друг! Зима близка, но в осени есть прелесть… Так созови же ты своих подруг И веселись, чтоб щеки загорелись!
"Под этим сводом синим, в землю вросшим..."
ТАМАРОЧКЕ
Под этим сводом синим, в землю вросшим, Небесной твердью что зовется, в день, Который обещался быть хорошим, Явилась ты… Уж отцвела сирень, И Врубеля таинственная тень За мной влачилась. Сам я стал похожим На этого безумца. Непогожим Стал день, и смолкла солнца тилидень. Пять лет неполных, и в траве кроватка. Ты с головой укрылась, спишь ты сладко! А я не засыпаю с ночи той, Как ты, душа души моей, заснула. Я полон слез и громового гула, Я пасмурен в день даже золотой!
18 июля 1949
"Не знает однодневный мотылек..."
Не знает однодневный мотылек, Что солнце вновь взойдет, – он, умирая, Закат огромный видит, блеск без края, Пожар вселенной, вечности порог. Проходит ночь, и вновь горит восток, И эра начинается другая, И мотылек другой живет, не зная, Что к вечеру его наступит срок. Он умирает, я сказал бы, мудро, – Не тронута на крыльях даже пудра. И всё же тайна эта велика. И даже человек, чей быстрый разум, Как молнией, мир обнимает разом, Задумался над смертью мотылька.
"Из пены без купального костюма..."
Из пены без купального костюма Ты вылезла, богиня красоты. О, как прекрасна даже нынче ты, Хоть море бурно и волна угрюма. Беспечный смех твой слышу я средь шума Событий грозных, дивные черты Телесных форм блестят из черноты Земли разрытой, что темнее трюма. Тебя, безрукую, везли в музей, Окаменелой красоты твоей Не пощадит война, и вновь укрыта Землею будешь ты Европы той, На берег чей из пены голубой Ступила ты когда-то, Афродита!