Вы где теперь, теченьица и школки? Осталось что от звонкой чепухи? Сухие мусоринки шелухи Да разноцветного стекла осколки. Еще хранят запыленные полки Оттиснутые юности грехи. В полях поэзии не воют волки, Пасутся просторунные стихи. Порой напомнит о себе в анналах Матерый волк, он в переводах вялых Нашел убежище от бурь времен. Живой воды забыв давно источник, Вперяя взор в спасительный подстрочник, Он то литовец, то аварец он.
"Зеленая травинка мне как нож..."
ТАМАРОЧКЕ
Зеленая травинка мне как нож, – Я вспоминаю мая двадцать третье… Прошло уж не одно десятилетье, И боль жива, как в памяти копнешь. Остра, неутолима боль… И что ж, Что за тобой еще явились дети, – Твои то две сестры и брат, и схож С твоим их облик при неясном свете. Но миллионы братьев и сестер Не могут заменить твой голос, взор, Твою неповторимую улыбку. И смерти я не отдал их, живых, – Они во мне… Я слышу, словно скрипку, Твой говор, вижу небо глаз твоих.
"Подальше отступите от холста..."
Подальше отступите от холста, И пятна оживут пред вашим взором, И расположится простым узором Играющая красок пестрота. И было что подобием хвоста, Вдруг станет головой, тюрьма – простором, Кровавый скорпион – цветком, в котором Живая воплотилась красота. А вы к картине подошли вплотную. И что вы видите? Юдоль земную, Нагроможденье грубое мазков. И вы хоть на ночлег остановитесь Перед холстом, вы им не вдохновитесь, – Закон искусства на земле таков.
"Чужих ступеней тяжесть Данте знал..."
Илье Эренбургу
Чужих ступеней тяжесть Данте знал, Ведь лифта не было во время оно! А я взлетаю вверх, но учащенно Пульс бьется, и в груди как бы кимвал. И мысль за мыслью, как за валом вал, Проносится в мозгу, он полон звона И рокота… А вдруг неблагосклонно Я буду встречен… Кнопку я нажал. В ответ раздался звон и лай собачий, Открылась дверь, и вот я жду удачи, Решенья, может быть, судьбы своей… Меня встречает Данте Алигьери… Позвольте, разве Данте был еврей? И ада предо мной разверзлись двери.
"Кто был Шекспир? Бэкон или Ретленд?.."
С. Маршаку
Кто был Шекспир? Бэкон или Ретленд? Иль кто-нибудь другой, иль даже группа Мыслителей?.. Глядит с гравюры тупо Елизаветинский интеллигент. Пред ним и Флетчер – ревностный студент. В театре «Глобус» подвизалась труппа. Сын мясника мог Шейлока так скупо Душою наделить… О дым легенд! Кто создал эти тридцать семь трагедий, Где действуют живые люди, лэди И принцы, где народа слышен шаг? На сей вопрос есть разные ответы. Но знаменитые его сонеты По-русски написал один Маршак.
27 октября 1950
"Моей Маринке уж двенадцтый годик..."
Моей Маринке уж двенадцтый годик, И, как внимания к науке знак, Мы видим на окошке огородик: В нем лук, ревень, шпинат и пастернак. Она в последнем слове не находит Особенного ничего… Раз так, – Ей говорю, – уж лучше красный мак Ты посади, ведь он прекрасно всходит! И вот живем мы без пастернака. Не прогадали мы наверняка, – Мак распустил свой пышный абажурик, И стало от него вокруг светло… Сынишка нашего соседа Шурик В нем видит почему-то мира зло.
21 февраля 1951
ВСКРЫТИЕ КАМНЯ. Венок сонетов
1
Ко мрамору, дыханья нет в котором, Влечет меня неистовая страсть. Огонь, что Прометей сумел украсть, Несу назад небесным я просторам. Вот всё, что схвачено добрейшим вором, Химере огненной кладу я в пасть. Чтоб в немоту конечную не впасть, Я прах займу высоким разговором. Острей резца перо перед концом, И мрамора белей блестит страница, И стих спешит бессмертия гонцом. Пигмалион мне почему-то снится. Мелькнула тень, к скале почти как птица Он подошел с решительным резцом.
2
Он подошел с решительным резцом К материи, застывшей без движенья И ждавшей словно мысли выраженья, Чудесно излучавшейся творцом. Как будто спал Адам глубоким сном, Не чувствуя ни ветра вдохновенья, Ни легкого ножа прикосновенья, Гулявшего в боку его живом. Окаменевшее, быть может, чувство И есть прельщающее нас искусство, Увитое страдания венцом. И мастер истину всегда находит, Одушевляя хладный камень, входит И в глыбу он с ликующим лицом.
3
И в глыбу он с ликующим лицом Проник резцом, и с твердым матерьялом Сраженье началось в сияньи алом, Глаза поблескивали в беге злом. Порхала мраморная пыль кругом, Как битвы прах, под режущим металлом, И на лице воителя усталом Означился победный перелом. Он песню пел, оружием владея, – В его глазах стояла Галатея, Вся в блеске волн, летящих в небосклон. И, пышным опьяненный их простором, В похолодевший мрамор глубже он Врубаться стал, сияя влажным взором.
4
Врубаться стал, сияя влажным взором, Он в камень с благородной белизной, В которой чувствуется свет дневной, Чуть видным выступающий узором. Жгла мысль, – ужель в труде простом и спором Она?.. И частого дыханья зной Так теплотою обдавал земной Безмолвный мрамор, что звучал он хором. То музыка была частиц его, То золотое пело вещество, Железу как бы уступив с укором. Но был боец вооружен мечом, Ему сопротивленье нипочем, Он камень бил с невиданным напором.
5
Он камень бил с невиданным напором. Чем больше отбивал он вещества, Тем четче образ выступал, едва Заметный под окаменевшим сором. Вот бедра, двум подобные амфорам, Вот чаша живота, вот голова, Таящая волшебные слова, Несущие конец мудрейшим спорам. А снежные вершины дивных плеч, А реки рук, что могут ум увлечь И сердце потопить в пучине ласки! А два холма, что под волос ручьем! Анатом камня, в свете вечной сказки Он вскрыл его и жизнь увидел в нем.