Чтение онлайн

Ведущий призывает собрание к порядку. Он или она произносит вступительное слово. А затем, в течение следующих полутора дней, с запланированными перерывами на встречи один на один с другими лидерами (известные как "двусторонние встречи" или "билаты"), "семейное фото" (все лидеры выстраиваются в ряд и неловко улыбаются, что не похоже на фотографию класса третьего) и достаточно времени в конце дня, чтобы вернуться в свой номер и переодеться перед ужином и иногда вечерней сессией, вы сидите там, борясь со сменой часовых поясов и изо всех сил стараясь выглядеть заинтересованным, пока все за столом, включая вас самих, по очереди читают набор тщательно прописанных, однообразных и неизменно намного более длинных, чем отведенное время, высказываний на любую тему, которая стоит на повестке дня.

Позже, когда за моими плечами было несколько саммитов, я перенял тактику выживания более опытных участников: я всегда носил с собой бумажную работу или что-нибудь почитать, или незаметно отодвигал других лидеров в сторону, чтобы заняться второстепенными делами, пока другие командовали у микрофона. Но на том первом саммите G20 в Лондоне я оставался на своем месте и внимательно слушал каждого выступающего. Как новенький в школе, я понимал, что другие в зале оценивают меня по достоинству, и решил, что немного скромности новичка поможет сплотить людей вокруг экономических мер, которые я там предлагал.

Помогло то, что я уже был знаком с рядом лидеров в этом зале, начиная с нашего хозяина, премьер-министра Великобритании Гордона Брауна, который приезжал в Вашингтон на встречу со мной всего несколькими неделями ранее. Бывший канцлер казначейства в лейбористском правительстве Тони Блэра, Браун не обладал яркими политическими дарами своего предшественника (казалось, что каждое упоминание о Брауне в СМИ включает в себя термин "мрачный"), и он имел несчастье наконец-то занять пост премьер-министра как раз в тот момент, когда экономика Великобритании рушилась, а общество устало от десятилетнего правления Лейбористской партии. Но он был вдумчивым, ответственным и понимал глобальные финансы, и хотя его пребывание на посту оказалось недолгим, мне повезло, что в первые месяцы кризиса он был моим партнером.

Наряду с Брауном, наиболее значимыми европейцами — не только на саммите в Лондоне, но и на протяжении всего моего первого срока — были канцлер Германии Ангела Меркель и президент Франции Николя Саркози. Соперничество между двумя самыми могущественными странами континента стало причиной почти двух столетий кровопролитной войны, которая то разгоралась, то затихала. Их примирение после Второй мировой войны стало краеугольным камнем Европейского союза (ЕС) и его беспрецедентного периода мира и процветания. Соответственно, способность Европы развиваться как блок и служить ведомой силой Америки на мировой арене во многом зависела от готовности Меркель и Саркози хорошо работать вместе.

По большей части так оно и было, несмотря на то, что по темпераменту эти два лидера не могли быть более разными. Меркель, дочь лютеранского пастора, выросла в коммунистической Восточной Германии, не высовываясь и получив степень доктора философии в области квантовой химии. Только после падения железного занавеса она пришла в политику, методично продвигаясь по карьерной лестнице правоцентристской партии Христианско-демократический союз благодаря сочетанию организаторских способностей, стратегического чутья и непоколебимого терпения. Глаза Меркель были большими и ярко-голубыми, в них поочередно можно было увидеть разочарование, веселье или намек на печаль. В остальном ее строгий внешний вид отражал ее вздорный, аналитический характер. Она с известным подозрением относилась к эмоциональным всплескам или раздутой риторике, и ее команда позже призналась, что изначально скептически относилась ко мне именно из-за моих ораторских способностей. Я не обиделся, решив, что для немецкого лидера неприятие возможной демагогии, вероятно, является здоровой чертой.

Саркози же, напротив, отличался эмоциональными всплесками и раздутой риторикой. Со своими темными, выразительными, неясными средиземноморскими чертами лица (он был наполовину венгром и на четверть греческим евреем) и маленьким ростом (он был около пяти футов пяти дюймов, но носил подъемники в обуви, чтобы стать выше), он был похож на фигуру с картины Тулуз-Лотрека. Несмотря на то, что он происходил из богатой семьи, он охотно признался, что его амбиции отчасти подпитывались пожизненным ощущением себя аутсайдером. Как и Меркель, Саркози сделал себе имя как лидер правого центра, став президентом на платформе экономики laissez-faire, ослабления трудового законодательства, снижения налогов и менее широкого распространения государства всеобщего благосостояния. Но, в отличие от Меркель, он постоянно менял свою политику, часто руководствуясь заголовками газет или политической целесообразностью. К тому времени, когда мы прибыли в Лондон на G20, он уже громко осуждал излишества глобального капитализма. То, чего Саркози не хватало в идеологической последовательности, он компенсировал смелостью, обаянием и маниакальной энергией. Действительно, беседы с Саркози были по очереди забавными и напряженными: его руки были в вечном движении, грудь выпячена, как у петуха-бантама, его личный переводчик (в отличие от Меркель, он говорил на ограниченном английском) всегда рядом с ним, чтобы бешено отражать каждый его жест и интонацию, когда разговор переходил от лести к пустословию и искреннему пониманию, никогда не отходя далеко от его главного, едва замаскированного интереса, который заключался в том, чтобы быть в центре событий и ставить себе в заслугу все, что может быть достойно похвалы.

Как бы я ни ценил тот факт, что Саркози с самого начала поддержал мою кампанию (полностью одобрив меня на пылкой пресс-конференции во время моего предвыборного визита в Париж), было нетрудно определить, кто из двух европейских лидеров окажется более надежным партнером. Однако я пришел к выводу, что Меркель и Саркози являются полезными дополнениями друг друга: Саркози уважает врожденную осторожность Меркель, но часто подталкивает ее к действиям, Меркель готова не замечать идиосинкразии Саркози, но умело сдерживает его более импульсивные предложения. Они также подкрепляли проамериканские инстинкты друг друга — инстинкты, которые в 2009 году не всегда разделялись их избирателями.

–

Все это не означает, что они и другие европейцы были уступчивыми. Защищая интересы своих стран, и Меркель, и Саркози решительно поддержали предложенную нами в Лондоне декларацию против протекционизма — экономика Германии особенно зависит от экспорта — и признали полезность международного чрезвычайного фонда. Но, как и предсказывал Тим Гайтнер, ни у того, ни у другого не было энтузиазма в отношении фискальных стимулов: Меркель беспокоилась о дефицитных расходах; Саркози предпочитал универсальный налог на операции на фондовом рынке и хотел пресечь деятельность налоговых гаваней. Мне и Тиму потребовалась большая часть саммита, чтобы убедить их присоединиться к нам в продвижении более срочных способов борьбы с кризисом, призывая каждую страну G20 проводить политику, направленную на увеличение совокупного спроса. Они сделают это, сказали они мне, только если я смогу убедить остальных лидеров G20 — в частности, группу влиятельных незападных стран, получивших общее название БРИКС, — прекратить блокировать важные для них предложения.

В экономическом плане пять стран, входящих в БРИКС — Бразилия, Россия, Индия, Китай и ЮАР — имели мало общего, и лишь позднее они официально оформили группу. (ЮАР официально присоединится к ней только в 2010 г.) Но даже на лондонской "двадцатке" был очевиден дух оживления объединения. Это были большие, гордые страны, которые так или иначе вышли из долгого сна. Их больше не устраивало, что их отодвинули на задворки истории или свели их статус к статусу региональных держав. Их раздражала чрезмерная роль Запада в управлении мировой экономикой. И в условиях нынешнего кризиса они увидели шанс начать переворачивать сценарий.

По крайней мере, теоретически я могу сочувствовать их точке зрения. Вместе БРИКС представляют чуть более 40 процентов населения мира, но около четверти мирового ВВП и лишь малую часть богатства. Решения, принимаемые в залах заседаний советов директоров корпораций в Нью-Йорке, Лондоне или Париже, зачастую оказывали большее влияние на экономику этих стран, чем политические решения их собственных правительств. Их влияние во Всемирном банке и МВФ остается ограниченным, несмотря на замечательные экономические преобразования, произошедшие в Китае, Индии и Бразилии. Если Соединенные Штаты хотят сохранить глобальную систему, которая долгое время служила нам, то нам имеет смысл предоставить этим развивающимся державам большее влияние на то, как она функционирует, настаивая при этом на том, чтобы они взяли на себя большую ответственность за расходы по ее поддержанию.

И все же, оглядывая стол во второй день саммита, я не мог не задаться вопросом о том, как может сложиться более значительная роль БРИКС в глобальном управлении. Например, президент Бразилии Луис Инасиу Лула да Силва посетил Овальный кабинет в марте, и я нашел его впечатляющим. Ворчливый, увлекающийся бывший лидер профсоюзов, сидевший в тюрьме за протесты против предыдущего военного правительства, а затем избранный в 2002 году, он инициировал ряд прагматичных реформ, благодаря которым темпы роста Бразилии резко возросли, расширился средний класс, а миллионы беднейших граждан получили жилье и образование. По слухам, он также обладал щепетильностью босса Таммани Холла, и ходили слухи о кумовстве в правительстве, выгодных сделках и откатах, которые исчислялись миллиардами.