Чтение онлайн

Президент Дмитрий Медведев, тем временем, выглядел как ребенок с плаката новой России: молодой, подтянутый, одетый в модные костюмы европейского покроя. Вот только он не был реальной властью в России. Это место занимал его патрон, Владимир Путин: бывший офицер КГБ, два раза занимавший пост президента, а теперь ставший премьер-министром страны, и лидер того, что напоминало преступный синдикат в той же степени, что и традиционное правительство — синдикат, щупальца которого обвивали все аспекты экономики страны.

В то время Южная Африка переживала переходный период: временного президента Кгалему Мотланте вскоре должен был сменить Джейкоб Зума, лидер партии Нельсона Манделы, Африканского национального конгресса, который контролировал парламент страны. Во время последующих встреч Зума показался мне достаточно приветливым. Он красноречиво говорил о необходимости справедливой торговли, развития человеческого потенциала, инфраструктуры и более справедливого распределения богатства и возможностей на африканском континенте. Однако, по всем признакам, большая часть доброй воли, созданной благодаря героической борьбе Манделы, была растрачена коррупцией и некомпетентностью руководства АНК, в результате чего значительная часть чернокожего населения страны по-прежнему погрязла в бедности и отчаянии.

Манмохан Сингх, премьер-министр Индии, тем временем организовал модернизацию экономики своей страны. Мягкий, мягко говорящий экономист семидесяти лет, с белой бородой и тюрбаном, которые были признаками его сикхской веры, но на западный взгляд придавали ему вид святого человека, он был министром финансов Индии в 1990-х годах и сумел вывести миллионы людей из бедности. В течение всего срока его пребывания на посту премьер-министра я считал Сингха мудрым, вдумчивым и скрупулезно честным. Однако, несмотря на реальный экономический прогресс, Индия оставалась хаотичным и бедным местом: в значительной степени разделенная религией и кастами, находящаяся в плену прихотей коррумпированных местных чиновников и представителей власти, скованная пристрастной бюрократией, которая сопротивлялась переменам.

А потом был Китай. С конца 1970-х годов, когда Дэн Сяопин фактически отказался от марксистско-ленинской концепции Мао Цзэдуна в пользу ориентированной на экспорт, управляемой государством формы капитализма, ни одна страна в истории не развивалась быстрее и не выводила больше людей из крайней нищеты. Когда-то Китай был не более чем центром низкосортного производства и сборки для иностранных компаний, желающих воспользоваться бесконечным предложением низкооплачиваемых рабочих, теперь же он мог похвастаться высококлассными инженерами и компаниями мирового класса, работающими на переднем крае передовых технологий. Огромное положительное сальдо торгового баланса сделало его крупным инвестором на всех континентах; сверкающие города, такие как Шанхай и Гуанчжоу, стали сложными финансовыми центрами, где проживал растущий класс потребителей. Учитывая темпы роста и огромные размеры, ВВП Китая в какой-то момент гарантированно должен был превзойти американский. Если добавить к этому мощные вооруженные силы страны, все более квалифицированную рабочую силу, проницательное и прагматичное правительство и сплоченную пятитысячелетнюю культуру, вывод становился очевидным: если какая-либо страна и способна бросить вызов преобладанию США на мировой арене, так это Китай.

И все же, наблюдая за работой китайской делегации на G20, я был убежден, что до такого вызова еще десятилетия — и что если он и придет, то, скорее всего, в результате стратегических ошибок Америки. По общему мнению, президент Китая Ху Цзиньтао — невзрачный мужчина лет шестидесяти с гривой иссиня-черных волос (насколько я мог судить, немногие китайские лидеры седеют с возрастом) — не считался особенно сильным лидером, разделяя власть с другими членами Центрального комитета Коммунистической партии Китая. Конечно, во время нашей встречи на полях саммита Ху, казалось, довольствовался страницами подготовленных тезисов, без какой-либо очевидной повестки дня, помимо поощрения продолжения консультаций и того, что он назвал "взаимовыгодным" сотрудничеством. Более впечатляющим для меня было выступление главного разработчика экономической политики Китая, премьера Вэнь Цзябао, маленькой, безбровой фигуры, который говорил без записок и продемонстрировал глубокое понимание текущего кризиса; его подтвержденная приверженность китайскому пакету мер по стимулированию экономики в масштабах, зеркально отражающих Закон о восстановлении экономики, была, вероятно, единственной лучшей новостью, которую я услышал за время моего пребывания на G20. Но даже несмотря на это, китайцы не спешили брать бразды правления международным мировым порядком, рассматривая его как головную боль, которая им не нужна. Вэнь почти ничего не сказал о том, как управлять финансовым кризисом в будущем. С точки зрения его страны, ответственность за это лежит на нас.

Это то, что поражало меня не только во время саммита в Лондоне, но и на каждом международном форуме, который я посещал, будучи президентом: Даже те, кто жаловался на роль Америки в мире, все равно полагались на нас, чтобы удержать систему на плаву. В той или иной степени, другие страны были готовы внести свой вклад — например, предоставить войска для миротворческих усилий ООН или оказать денежную и материально-техническую поддержку в борьбе с голодом. Некоторые из них, например, скандинавские страны, постоянно оказывали большую помощь. Но в остальном лишь немногие страны чувствовали себя обязанными действовать за пределами узких собственных интересов; а те, кто разделял основную приверженность Америки принципам, от которых зависит либеральная, рыночная система — свобода личности, верховенство закона, строгое соблюдение прав собственности и нейтральный арбитраж споров, плюс базовый уровень подотчетности и компетентности правительства — не имели достаточного экономического и политического веса, не говоря уже об армии дипломатов и экспертов по вопросам политики, чтобы продвигать эти принципы в глобальном масштабе.

Китай, Россия и даже настоящие демократические страны, такие как Бразилия, Индия и Южная Африка, все еще действуют по другим принципам. Для БРИКС ответственная внешняя политика означала заботу о собственных делах. Они соблюдали установленные правила лишь постольку, поскольку это отвечало их собственным интересам, скорее из необходимости, чем по убеждению, и, похоже, были рады нарушить их, если считали, что это сойдет им с рук. Если они оказывали помощь другой стране, то предпочитали делать это на двусторонней основе, ожидая взамен какой-либо выгоды. Эти страны, конечно, не чувствовали себя обязанными поддерживать систему в целом. По их мнению, такую роскошь мог позволить себе только сытый и довольный Запад.

Из всех лидеров стран БРИКС, присутствовавших на G20, мне было интереснее всего пообщаться с Медведевым. Отношения США с Россией находились на особенно низкой точке. Предыдущим летом — через несколько месяцев после того, как Медведев был приведен к присяге — Россия вторглась в соседнюю страну Грузию, бывшую советскую республику, и незаконно оккупировала две ее провинции, вызвав насилие между двумя странами и напряженность в отношениях с другими приграничными государствами.

Для нас это был знак растущей дерзости и общей воинственности Путина, тревожного нежелания уважать суверенитет другой страны и более широкого попрания международного права. И во многих отношениях казалось, что ему все сошло с рук: Помимо приостановки дипломатических контактов, администрация Буша практически ничего не сделала, чтобы наказать Россию за ее агрессию, а остальной мир пожал плечами и пошел дальше, в результате чего любые запоздалые попытки изолировать Россию почти наверняка потерпят неудачу. Моя администрация надеялась начать то, что мы называли "перезагрузкой" с Россией, начать диалог, чтобы защитить наши интересы, поддержать наших демократических партнеров в регионе и заручиться сотрудничеством в достижении наших целей по ядерному нераспространению и разоружению. С этой целью мы договорились о моей личной встрече с Медведевым за день до саммита.

В подготовке к встрече я полагался на двух экспертов по России: заместителя секретаря Госдепартамента по политическим вопросам Билла Бернса и старшего директора СНБ по делам России и Евразии Майкла Макфола. Бернс, кадровый дипломат, который был послом администрации Буша в России, был высоким, усатым и слегка сутулым, с мягким голосом и книжной внешностью оксфордского дона. Макфол, напротив, был полон энергии и энтузиазма, с широкой улыбкой и светлой копной волос. Уроженец Монтаны, он консультировал мою кампанию, когда еще преподавал в Стэнфорде, и, казалось, каждое свое высказывание заканчивал восклицательным знаком.

Из них двоих Макфол был более уверен в нашей способности влиять на Россию, отчасти потому, что он жил в Москве в начале 1990-х годов, в дни бурных политических преобразований, сначала как ученый, а затем как директор внутри страны продемократической организации, частично финансируемой правительством США. Однако, когда речь зашла о Медведеве, Макфол согласился с Бернсом, что мне не следует ожидать слишком многого.

"Медведев будет заинтересован в установлении хороших отношений с вами, чтобы доказать, что он принадлежит к мировой сцене", — сказал он. "Но вы должны помнить, что Путин все еще командует".