Чтение онлайн

– Поехали с нами!

Кто-то затянул:

Мы поедем на Луну,

Там засеем целину...

Состав тронулся. Девчата замахали, закричали что-то Лешке, но невозможно было разобрать что. Лешка тоже махал им и взволнованный шел рядом с вагоном. Его. так и подмывало вскочить к ним в вагон и уехать далеко-далеко от Лабоданова и Славки, от Баныкина, от милиции... Вагон стал обгонять его, и он отбежал, быстро вскарабкался на откос, чтобы девчата в теплушке еще раз увидели его и помахали.

Мимо поползли вагоны, разукрашенные плакатами:

Нос не вешай,

Дорога трудна.

Спи, ешь - Впереди целина.

"Не кантовать! Девушки"-это еще на одном вагоне, где едут девушки.

"Даешь целину!"

И в каждом вагоне, навалившись всем скопом на переклада ны, махали руками и пели. И в каждом пели что-нибудь свое, а оркестр играл свое, и стояла веселая неразбериха от проезжающих мимо хоров.

Эх, бей дробней,

Сапог не жалей.

Заработаем мы с милым

Больше тыщи трудодней.

Проплыла вагон-лавка; прилавок, весы, дядька в белом халате за прилавком - прямо как на сцене.

Состав оборвался и пошел, вихляя хвостом. Открылись заслоненные им маленькие дома рыбаков и в проемах между ними - море.

Провожающие, стоя на откосе, все махали вслед ушедшему эшелону, и Лешка махал со всеми. Оркестр немного еще поиграл, пока состав не скрылся из виду. Потом музыка разом оборвалась, и все стали расходиться.

А Лешка все еще стоял и смотрел на железнодорожный путь, желто-серый от размолотого ракушечника, лежащего между шпал.

Баныкин вошел в ворота под номером двадцать два. Во дворе он застал лишь одну старуху. Она стояла у летней мазаной печки, помешивая ложкой в кастрюле; концы серого шерстяного платка, лежащего у нее на плечах, скрещиваясь на груди, были стянуты узлом на спине.

Небольшая белая собака - Баныкин вступил, видимо, в подведомственный ей сектор двора - приподнялась с нагретого булыжника и служебно залаяла.

– Цыц, Пальма, гуляй себе,-сказала, обернувшись, старуха, и глаза ее из-под сизых нависших век с любопытством оглядели пришельца.

Это была такая заядлая старость, что Баныкин оробел.

– Бабушка, можно вас?

– Вы к нам? Отчего же, пожалуйста.

Чему-то обрадовавшись и хитровато щурясь, она отставила с огня кастрюлю, вытерла о фартук руки и зашелестела легкими подошвами, ведя его за собой. Перед входной дверью старуха проделала какие-то заклинательные, как показалось сначала Баныкину, движения.

– Кш, кш! Несчастные!
– размахивая темными руками, ругала она мух, облепивших дверь.
– Кто-то сало есть собирается, кабана на дворе держит, а ты изволь мух кормить! Не хочется связываться, а то б живо этого кабана дух тут простыл!..

А где ж ваш чемодан?
– спросила она вдруг, впуская Баныкина в дом.

– Какой чемодан? Зачем он мне?

– Ну ладно, - сказала она, быстро соглашаясь.
– А все же лучше, конечно, когда с вещами. Нам спокойнее, ведь мы еще не знакомы. А узнаем, тогда можно и без чемодана. А по части чистоты спросите любого.

Она юркнула мимо него и, став у изголовья двух пустующих, чисто застеленных коек, сказала:

– Ну, какая больше нравится? Выбирайте.

Баныкин окончательно смутился:

– Да мне не нужна койка.

– Не нужна? Вы разве не командированный?

Он покачал головой. Старуха разочарованно замолчала.

– Мне тут, бабушка, кое-что спросить вас надо.

– Я думала, вас из ЖКО прислали, с завода.

– Я, откровенно говоря, из милиции. Вернее, из бригады содействия.

– О господи!
– тихо, испуганно вздохнула старуха и взялась рукой за голову.

– Мне тут кое-что узнать надо у вас о ваших соседях по двору.

– Ой, как мне бьет в голову! Я ничего не слышу.

Зачем только она вышла ночью? Зачем впуталась в это несчастье?

Старуха украдкой разглядывала пришельца. Соломенную шляпу он не снял; она прочно сидела на голове, слегка набекрень, и вид у него -был залихватский.

– Колпаков Алексей Степанович вам известен?
– спросил он.

– Это Лешка, что ли?
– сильно волнуясь, спросила старуха.

– Ну да, Лешка.

– Господи, чего только придумают - Алексей Степанович.

Как же, знаю его с самых детских лет. Раз как-то внучку мою подбил на коньках. А так больше ничего особенного. Прекрасный мальчик.

"О боже мой, - вздыхала она про себя.-Что теперь будет?

Что будет? Хоть бы дочка пришла скорее..."

– А поесть у вас дают?

Баныкин не понял ее.

– Когда забираете человека...

– Уж как-нибудь, - сказал он неохотно.

Старуха неотрывно следила за ним. Из-под темного головного платка спускалась на лоб ей белая планка поддетого вниз второго платка. И глаза из-под белой полоски живо поблескивали.

– А родителей его и, так сказать, окружение, - скованно сказал Баныкин,-вы знаете?

– Знать-то знаю, да вот глаз..

– Что глаз?

Она повернула к нему лицо, старательно приподняв темные веки, и Баныкин увидел, что один глаз у нее будто затянут пленкой.

– Катаракта. Уже давно пора резать. А никак не соглашаются из-за гипертонии... Да вы сядьте.

Он нащупал сиденье, опустился на стул и вздохнул. Ну, какие еще болячки станет показывать ему старуха? Ему было стыдно и неловко, и он проклинал себя, что связался с ней, надо было прямо идти к родителям,

Но тут старухе самой в диковинку показалось, что она так смело и вроде бы запросто ведет себя с "человеком из милиции".

Она замешкалась в отдалении от него у столика и ни с того ни с сего щелкнула выключателем приемника.

– Ну? Чего ж ты молчишь?
– спрашивала она у приемника, привалясь впалой грудью к его полированной коробке и лукаво поглядывая на Баныкина.

Она улыбалась, и удлиненный нижний зуб, неправильно прикусывающий верхний ряд, придавал ее лицу страшно хитрое выражение.