Туманом скользким и плывучимОбтянуты, как янтари,Гнездятся по гранитным кручамДомов — и блекнут фонари.Мне даже площадь незнакома.Она пустынна, словно дноРасплёснутого водоема.Лишь где-то вспыхнуло окноИ лампочка блестит в квартире,Как память о далеком мире,Откуда я ушел давно.
1926
ЛЕНИН
1. Вагон
Весна в полях стелилась влажным паром,Цедился дождь, царапая стекло.И облаков знаменами недаромПригнувшееся небо замело.И липы пролетали, салютую,Вдоль мокрых рельс. И круглую звездуЖег семафор навстречу. И густуюБросали искры россыпь на ходу.Вагон дрожал. В вагоне пахло краской.Скрипели деревянные скамьи.И купол ночи ветреный и вязкийНад ним покачивался в забытьи.А станции отпрядывали. Что им?В них суетня и окрики солдат,В них оторопь погрузки перед боем.Они войной, как факелы, чадят.Кто им расскажет: около рассвета,Вобрав перрон окошками на миг,Здесь не вагон — гремучая кометаПеререзала время напрямик.Но этот путь — еще он только начат,Лишь оторвался камень от руки,Еще совсем обыденно судачатЕму навстречу стрелок огоньки.И тормоза полязгивают крепко,И плоский луч внутри переберетТо на столе промятый профиль кепки,То на пальто суконный отворот.И человек, устав от разговора,Передохнуть ложится до утраИ морщит лоб. — Да, мы приедем скоро. —И дождь в окно царапает: — Пора.
2. Броневик
Листами зеленой сталиОбшитый, ты полз в бою,И пули, скользнув, примялиУ башни щит на краю.Войной в раскаленном чревеПод спазмы взрывов зачат,Ты здесь прогибаешь в гневеТрескучих торцов накат.Зачем же в сквозных заплатахБойниц, суров и тяжел,От этих полей проклятыхТы в город, ворча, пришел?Какую, бредя полями,Себе выбирал ты цель?Исчерченная огнямиДвугорбая цитадель.Ты знал ли — шумя, окружитПрорезы твоих бойницТревога знамен и ружей,Горячая лава лиц.Пока, летя словно эхо,Рядами не шевельнетСкользящий шепот: — Приехал.— Который? — Смотрите! — Вот!И торопливой походкойПересекая перрон,Широкий, крепкий, короткий,К тебе протиснется он.Ведь здесь невозможно позже,Ведь надо сейчас, скорей,С размаху схватить за вожжиБезумную скачку дней.И хлещут слова, как плети,И — вытянута рука…Ты этого ждал? За этимКатился издалека?И вот, с приглушенной дрожьюМоторов, прилег мертво,Чтоб кованым быть подножьемДля первой речи его.
3. Смольный
Спокойствие всего нужней…Гул шаркает по коридорам.Сегодня в улицах огнейНе зажигали. ПерекорамРужейных глоток нет конца.Сегодня город без лицаЗавяз до крыш в туман и слякоть.Дождю струистой сбруей звякатьВдоль заколоченных дверей.Спокойствие всего нужней.Но коридор тревогой тронут —Здесь шарк подошв, прикладов топы.Сюда сегодня врылся фронт,Здесь задежурили окопы,Сгрудив шершавые шинели.Здесь люди по три дня не ели.Здесь заседают третью ночь.Отсюда выкатились прочь,Топорща скользкие штыки,Гремучие грузовики.Та-ра-ра-ра. Та-та-та-та.Гнездится пена у моста.Матросский клеш скользит по лужам.Кронштадтский нрав с борьбою дружен.Накапливаясь по безлюдью,С дворцом они сошлись грудь с грудью.Из тесно сжатого кольцаОни не выпустят дворца.И меднобокая опора,Дымясь (и, значит, быть беде),Проводит борозды «Аврора»По оцинкованной воде.И колоннадой круглоствольнойСвою тревогу обведя,С ней связь не прерывает СмольныйСквозь парус липкого дождя,Сквозь мрак, прозеленивший небо.Спокойствие важнее хлеба…Здесь нужен мозг — крутым узломКрепить и стягивать восстанье.Здесь нужно ровное дыханье.И он не дремлет над столом.Доклады, словно клятвы, кратки.В них дальних ружей молотьба.Он слушает. Лишь в лихорадкеМорщинка дернется у лба,И точен, как патрон, приказ.Здесь нужен выверенный глаз…Но телефон охрип от крика,Он надрывается: — Впусти-ка,Мне надо говорить — прими.(Зачем так хлопают дверьми?)— Я слушаю… — Он входит в зал:— Не может быть. — Да. Зимний взяли. —По лицам ветер пробежал.И стены колыхнулись в зале.
1Крепкоскулый и широколицый,В набок сдвинувшемся парике,Он шагает пустынной столицейС узловатой дубинкой в руке.Низки домики. ЗеленоватыТучи. Липнут снежинки из мглы.Лишь пузатые грузны палаты,На оградах жиреют орлы.Тут колонны распухли, как бабы,Их добротный покой не тревожь.Завязая, ползут чрез ухабыТяжкозадые сани вельмож.И лоснящейся скукой одета,Не сгоняя истомы с лица,В туфлях шаркает ЕлисаветаПо наборным паркетам дворца.Даже время ступает вразвалку.Над заливом — безглазая тишь.Что ж, ругаясь, дубовую палкуТы сжимаешь, плечистый крепыш?Видно, твой неподатливый норовНе причесан еще, не размякВ суесловьи ученых раздоров,В пересудах глумливых писак.Все упрямится бешеный разум,Словно хочет, тревожен и горд,Переплавить природу и разомЗапаять ее в стекла реторт.Нет…И этого мало. СуровоОн готовит другие дары:Перегуды железного словаИ хрустальных мозаик ковры.Трудно с думами ладить. О, все быЗдесь повыправить… Руки крепки.Накопляется вечер. Сугробы.Где-то полоз хрустит…Огоньки.2— Этому некогда…Вот как!Черта ль еще, не пойму.Верно, вздурманила водкаГолову вовсе ему.Вишь ли, скандал за скандалом.Все ему тут не с руки. —Бродит Шумахер по залам.Жестко скрипят башмаки.— Неуважение к чину.Вечно со старшими груб! —Падают букли на спину,Фыркает трубка у губ.— Видно, я сделал промашку,Выпустил в профессораЭтакого… — И бумажкуРвет он огрызком пера.— Не обойтись без доносов.С ним пропадешь от хлопот.Экая дурь!.. Ломоносов!Ну и характер…Майн Гот!3О, трудность науки. Очаг в избе.Коленчатой жестью сустав дымохода.Здесь пламя играет. И скупо природаЗадымленный лик открывает тебе.И ты перед нею — пытливый жених,Любовно следи состоянье и навыкЕе изменений… (И сумрак затихПо шкафам стеклянным, вдоль тесаных лавок.)О, бережное ремесло. ПроверьУпорство механики замысловатойИ оптики зрелость. (Метелью косматойЗалеплено небо.) Он вышел за дверь.Столбы снеговые бредут по Неве,По горло дома в набегании ветра,Но мир проплывает в его головеГраненым, сквозным чертежом геометра.Мысль будто баркас на размоинах тьмы.И крутятся волны. Да, да, не иначе,Вот так он с отцом отправлялся рыбачить,И пена взбивалась, как дым, у кормы.И парусу было — хлестать и висетьИ грудью покачиваться холстяною,И мачта скрипело о небо. И сетьОпущена складками в море рябое.Не та же ль ухватка ловецких годин,Мужицкая жадность, поморская сметкаИ в ощупи знанья. Как ловкая лодка,Мысль бьется. Он вытащит сети. Один.4Может быть, Россия и дика,Ветер волком рыщет вдоль каналов,Но цветут художества, покаИм благоприятствует Шувалов.В канделябрах переблески свечШепчутся. И отсвет желтоватыйТихо разгорается вдоль плечНаклоненных и прохладных статуй.И по зеркалам повторены,Дуя щеки, заплетая вздоры,Сыпятся амуры со стены,Боги важно водят разговоры.И хозяин ласковый не прочьСлух потешить выдумкой пииты.Он и сам просиживает ночь,Рифмы отбирая деловито.Потому-то в расписном домуПод вечер, вельможу развлекая,Запросто сбираются к немуСпорить однописцы, краснобаи.И забавней музыки рогов,Веселей охотничьего лова,Коль случится растравить врагов…— Ишь, рассуетились бестолково.И чего волнуются, пойми?— Из-за риторических вопросов. —Задыхаясь, хлопает дверьми,Кулаки сжимает Ломоносов.И хрипя, и брызгая слюной,И лицо перекосив от злости,Сумароков вертится хмельной…— Экие назойливые гости. —В зеркалах меж бронзовых оправБродят свеч янтаревые сверки.И хозяин сдержанно-лукавЩелкает эмалью табакерки.5«Ваше высокопревосходительство, обидыЧинить изволите заместо того,Чтоб вспомоществовать в науках…». СбитыТени в углах. Ночь. Мертво.Пахнет щами из русской печки,Круг от свечи на стол лег.Стопка бумаг. Завитки, колечки,Росчерки. Ода должна быть в срок.«Высокопревосходительство, в Вашей властиСлужить отечеству, а Вы…» Нет.Рука дрожат. Листок на части.Что-то жена бормочет во сне.В комнате сыро. Скребот мышиныйТочит тишь. Мечется взглядМеж электрическою машиной,Книгами, хмуро сжатыми в ряд.Полуголодная слава убога.Что же? Он яростным рубит пером:«Высокопревосходительство, даже у БогаЯ не намерен быть дураком».И выпрямляется. Да. НаукаОбрежет слугу своего.Связка бумаг. Пахнут щи. Ни звука.Дремлет Россия по грудь в снегу.6Поля бегут. Суха дорога. ТряскоТоропится скрипучая коляска,Ямщик лениво вздергивает кнут.Трещат в траве кузнечики. И летоЛикующей листвою разодето.Дворцы горят. Фонтаны круто бьют.Тенисты петергофские аллеи.Года, года…Он сделался старее;Стал уставать. Он хмурится, — опятьРастреплешь день меж пересудов вздорныхПод скользкими усмешками придворных.Тяжелый труд — царицу ублажать.И ломота порой пройдет по телу.— Кузнечик мой, как твоему уделуЗавидую…А здесь торгуйся, гнись,Рычи, как пес, на недруга и вора…Фонтаны шелестят вдоль косогораИ радугами устилают высь.И может, за плечами смерть…Доколе?Он словно, врезающийся в поле.Ржавеет сталь. Когда же, наконец,Заботой перепахана ревнивой,Россия, ты проколосишься нивой?…Листы шуршат. Он входит во дворец.
1927
Украина
Давно ль позатухли бои,Давно ли тут смерть кочевала,Но дымчаты степи твои,Но светится трав покрывало.И огненный воздух деля,Откинув ленивые станы,Кудряво дрожат тополя,Как вытянутые фонтаны.А если лучи тяжелыИ мает полдневная баня,Вот — сосен румяны стволы,Вот — медных ветвей колебанье.Игольчатый сумрак, насквозьПропахший смолою и мятой,Тут каждое дерево — лосьВенец подымает рогатый.Волами часы приползут —Воловья неспешная дрема.Тут солнце везут на возу,Как стог золоченой соломы.Украина, луг заливной,Простор тополевый, сосновый,Ты греешь меня тишиной,Ты лаской касаешься новой.И вот за глотком глотокЯ синее пью затишьеИ песню на твой платокГвоздикой пушистой вышью.
1928
Днепр
Загорелая грудь Днепра,Вязкой бронзою пламеней.И волна, смугла и быстра,Словно мускул, вздулась на ней.Нет, не так я скажу — ручныеКони звонко бегут речные,И гора зеленые плечиРаспрямляет, идя навстречу.Под ногами гнутся мостки,Пароходов мощны гудки.И, поскрипывая, баркасК белой отмели вынес нас.Солнце здесь пережгло не все ли?По песку — кустов поясок.Будто из крупитчатой соли,Серебристый блестит песок.Обнимите мне, волны, тело,Чтоб податливая рекаВниз несла б его, как хотела,И покачивала слегка,Чтобы кольцами вырезнымиОт лучей дробились следы,Чтобы видел я из воды —Жмутся пристани, а над нимиДремлют бархатные сады.Сизый киев, глядя с высот,Булавы куполов несет,И ликует вокруг, быстра,Загорелая рябь Днепра.
1928
Вступление к ненаписанному циклу
Разложен в архивах, страницами книжекШуршит — достоянье музейной науки —Тот год, что прошедшее начисто выжег,Что жадно в грядущее вытянул руки,Что, словно из меди, был отлит из гнева.Он, не надрываясь в доказах и спорах,Просек направления — вправо и влево,Дал выход из противоречия — порох.Язык его жесток — печать Моссовета,Отрезок картона…Да будут четыреДля всех категории. Точка. И это —На хлеб и на жизнь в новорожденном мире.И, перенапрягшись до хруста в суставах,Щетинясь полками рабочих окраин,Он вяз, оступаясь в Самарах лукавых,Симбирском обглодан, Казанью измаян.И в душной Москве распалено и сонноБурел он закатом. — Но что там? Убили?— Нет, жив. Где же? — Митинг. Михельсона… —И Ленина вывезли в автомобиле.О, я не историк, я — глаз очевидца,Я — ухо, в которое были прибоиТвои, восемнадцатый. Я удивитьсяХочу тебе и рассчитаться с тобою.Меня ты упорством кормил, словно коркойПайкового хлеба. Я в недоуменьеУчился тревоге твоей дальнозоркойИ времени чувствовал сердцебиенье.Ты первая стычка, ты — вылазка ночью,Стрельба по врагам впопыхах, врассыпную.Тебя я, как молодость, знаю воочью.И память былой непогодой волную.
1928
ДОЖДЬ
1. «Он тихо забредет во двор…»
Он тихо забредет во двор,Застрянет меж балконамиИ начинает разговорСо стеклами оконными,И, сетуя, волочит сеть,И звякает чешуйками,Его судьба — мерцать, висетьПрерывистыми струйками,Скрести ногтями желоба,Трясти сырым передником,Ступать вдоль крыш, его судьбаБыть долгим собеседником,Свидетелем и двойником,Подобьем сна и совести.Он тыщу лет со мной знаком,Свои внушает повестиИ, загоняя иглы в жесть,Твердит, что мир мне кажется,Что в жизни только он и есть,Да жидкой тучи кашица.Он этот день зашьет в мешок,Загасит свет штриховкою…Как выскочить хоть на вершок,Какой спастись уловкоюОт хлопающей простыни,Над городом развешанной.И мы с ним шепчемся одни.А небо полно беготниМелькающей и бешеной.
2. «По бубнам крыш, по их сребристым гонгам…»
По бубнам крыш, по их сребристым гонгамБрызг перекличка. Сетчатой водыБлеск. Неводом изодранным и звонкимЗатянуты дома, канал, сады.И рыбами колышутся трамваи.Вмиг опустело уличное дно.Лязг желобов. Нет, я не понимаюШептанья капель, сброшенных в окно.О стекла плющась торопливей, пуще,О чем они напомнят впопыхах?О времени, о старости грядущей,Напрасных мыслях, прерванных стихах…Но что мне в том? Какой бы вязкой тканьюВокруг ни стались струи на ветру,Я прав. Я занят. Я коплю названьяЗемле. Дождю. И рифм не соберу.