Солнце знойно. Распластаны тени.На камнях апельсинные корки.Эй, солдат, обернись поскорей-ка!Рот горит. Исцарапана грудь.Разве пасть пред тобой на колени?Ты от песен моих не в восторге.Желт мундир твой. Урод! Канарейка!От тюрьмы, значит, не увильнуть.Пусть. Не век же мне гнить под запором.Не состарюсь на привязи. Верно?Радость явится после ненастья,Вновь придется раскрыться цветам.С провожатым пойду я. С которым?Все равно. Есть у вала таверна.Приподнимет колпак Лилас ПастьяИ стаканы расставит. И там —Мрак на дворике. По земляномуПолу топают туфли. ТолпитсяГоль. И каждый со смертью обвенчан,Каждый пьян. Каждый дружен с ножом.Ты б глаза там протер по-иному,Если б понял любовь ты, тупица!Там сжимают гитары, как женщин,Там мы руки о струны ожжем.По земле там, как по барабану,Отстучим сегидилью такую,Что горстями иссохших горошинЗвезды с неба сорвутся, звеня.Нет, божиться напрасно не стану,Но как вижу я, как я ликую,Знай, туда приползешь ты непрошен,Чтоб молиться во тьме на меня.
1937
Песня Брамса
— Под сенью ив укромный дом,Склонились низко ивы.Живет невеста в доме том,А я — жених счастливый.То пела комната. Вдоль стенСлова кружились эти.То ночь тревожила антеннНевидимые сети,То отблеск умерших годовЧуть брезжил, бестелесен,Вздох затонувших городов,Не песни — пепел песен.— Ударил в берег мой челнок.Склонились низко ивы.Под звездами светляк зажегФонарик боязливый.В тенистых ивах дремлет дом…И нет его на свете.И небо пушечным жерломВисит. И прах. И ветер.
1937
Чаплин
Массивным шумом вея,Машины мчат вокруг.И прыгает конвейерСухой рекой из рук.Меня хватает рокотЗа шиворот. В потуЯ должен гайки трогатьРывками на лету.Валов многоэтажна,Громоздка кутерьма.Я тороплюсь. Мне страшно.И я схожу с ума.К бетону липнут шины.Я окнам шлю поклон.Вползают крыш вершины,Как дымы, в небосклон.Свистки! Смятенье! Свалка.Несутся зданья вскачь.Резиновая палкаПорхает, будто мяч.Вывертываюсь. Где там!Сумятицей влеком,Напрасно я с приветомКиваю котелком.Для своры безработнойНадежный кров — тюрьма.Мне в камеру? — Охотно.Но я схожу с ума.О Мэри, что такое?У нас из досок дом.Как нужно нам в покоеПожить простым трудом.Ведь я веселый парень,Я кроток, словно вздох,Я в стольких водах варен,На стольких ветрах сох.Сравнительно немногоНам надобно еды,Клочок цветка земногоДа искорку звезды.Неужто грабить, Мэри?Ну посуди сама.Я ворох стран измерил,И я схожу с ума.И снова мотоциклыЗа нами гонит власть,И нас почти настигли,И нам совсем пропасть.Земного шара коркаНас отряхает прочь.Опять ногами дергать,Подошвой пыль толочь.Вновь под мостом, на дне ты,Вниз, в мусор кувырком.И по лицу планетыЯ стукну котелком.И выпрыгну с экрана,И крикну в темный зал:— Ты, зритель, слишком раноМне гибнуть приказал.Ещё усилье, Мэри,Дороги даль пряма.Откроет утро двери.Не смей сходить с ума.
1937
Маяковскому
Посмертная слава приходит по праву,Как после рассвета сияние дня,Всю жизнь заключив в лучевую оправу,Все мысли до самого дна разъясня.И ровненько, как в огороде по грядкам,Расставлены строки по плотным листамИ, радуя глаз непривычным порядком,Безмолвно и чинно колышутся там.Темнеют портреты, нахмурены бюсты,К домам приколочено имя его.И так и должно быть… Но все же как пусто,Что нету при этом его самого,Что крупный, размашистый, с легкой усмешкой,Воткнув папиросу в разорванный рот,По улицам, полным московскою спешкой,По собственной площади он не пройдет.Он, верно, сказал бы, похлопав по книжкам,Где славят его: «Что ж, признателен я,Но предупреждаю, вы все же не слишкомПочтеньем меня украшайте, друзья.Я полон был болью, любовью и злобой,Я жил, человеческой страстью горя.Я — классик, но классик породы особой,Боев современник и брат Октября.И труд мой кузнечный был звонок и весел,Когда я вставал над провалами зал,Мой голос гранатами рвался меж кресел,Прибоем развертываясь, наползал.Я видел коммуны простор небывалый,Как видят любимой лицо наяву.И если по правде сказать, то, пожалуй,Я вовсе не умер. Я с вами живу».И слыша рокочущий голос поэта,Я думаю: «Славой его окружив,Мы правы, твердя и про то, и про это,Но главное в том, что он молод и жив».
1937
«О, нельзя быть неприметнее…»
О, нельзя быть неприметнееЭтих речек и скромней.В них лежат порою летнеюСлитки солнечных огней.В недрах леса иль под дачеюВдруг заблещет иногдаОтражающая, зрячая,Складчатая их вода.Над краснеющими глинамиСтанет связкой, словно йод,Двинет лилиями длинными,Камни обхватив, поет.Облаками населенная,Дремлет, и от влаги тойВся земля вокруг зеленая —Луг цветистый, лес густой.Мне неведомы названияЭтих рек, но вспомню вдруг,Как дрожат они, позванивая,И тебя я вспомню, друг.И в небесном теплом омутеВспомню светлую луну.И в моей безлюдной комнатеУлыбнусь я и вздохну.
1938
***
1. «Запели птицы. Как гремит их щебет!..»
Запели птицы. Как гремит их щебет!Каким восторгом рвутся их тела.И я боюсь, всю душу мне расщепитТа нестерпимо звучная хвала.Преграды нет сверкающим балладам,Наперегонку, бурны и чисты,Они рассыпались по всем палатам,И в той слышны, где умираешь ты.Ты утомилась за ночь в поединкеС удушьем. Солнца розоватый лучВлетел в окно. Две слабеньких слезинкиСкользят из глаз. И скоро щелкнет ключ…Вздох. И еще. Теперь совсем последний…— И после смерти будь ко мне добра! —О, гомон птиц. О, солнца трепет летний.Мы все дожили вместе до утра.
2. «Что ж, надо пожить нам в разлуке…»
Что ж, надо пожить нам в разлуке,Ведь это случалось и в годы,Когда по земле ты ступала,Наш воздух вдыхая сырой.Бывало, завертишься в круге, —Отказы, сомненья, заботы, —И видимся скучно и мало,Совсем расстаемся порой.Бывало, уеду и дажеНе предупрежу ни открыткой,Ни по проводам телефоннымКоротенькой вести не дам.О, счастье невидное наше,Его я воспитывал пыткой,Вершил над ним суд беззаконный,Босым проводил по гвоздям.И все ж терпеливо-живучейИ неподдающейся смерти, —Сквозь камни струящимся светом, —Любовь пребывала твоя.И словно споткнешься о случай —Вдруг в театре столкнемся, в концерте,И снова все мысли об этом,И гибну, и радуюсь я.И улицы той коридоромБреду и следы твои чуюНа ветхом асфальте. И стояВ коробке двора, одинок,Окно выбираю, в которомСвет лампы, мне душу врачуя,Известие дарит простое,Что выбежишь ты на звонок.И будто бы Моцарта сетиОпутают звуками тело,Иль ринутся струны Россини,Связав на бегу голоса,Лишь ты улыбнись, как на светеОдна улыбаться умела,И по-рафаэлевски синиВ душе заблестят небеса.Нет, мы не разлюбим в разлуке.О, как бы сказать это проще, —Мы радостью общей владели,И я тебя слышу во всем,Твои драгоценные рукиЛицо мое ищут на ощупь.Мы вынесли жизнь. НеужелиМы смерти не перенесем?
3. «И все-таки сойти с ума…»
И все-таки сойти с умаТак просто, так легко.Ни телефона, ни письма,Ты страшно далеко.Нет сил угомонить тоску,Хоть смейся, хоть заплачь.Ты здесь ступала по песку,Шла мимо этих дач.И тот же шелестит залив,И сладостно-покат,Все те же краски повторив,Такой же спит закат.Но как же, как же мне извлечьИз этой тишиныТвои глаза, улыбку, речь,Что так душе нужны?Меж сосен спрятались дома.Жила ты в доме том.И тихо я схожу с ума,Смотря на темный дом.
4. «Ты жива, жива, жива еще…»
Ты жива, жива, жива еще,То, что было, — сон дурной.Все на свете забывающий,Я стою перед тобой.Знаешь, это есть у Шумана:— Горько плакал я во сне. —И болезнь твоя придумана,Трудно ли придумать мне?Вот глаза твои не те же ли?Улыбнись же, как всегда.Вместе мы почти что не жили,Ждут нас долгие года.Но зачем, все мысли путая,Тот же крик в душе? Постой,Было ль так? Сошел откуда яУтром лестницей пустой?И, как тонущий до берега,Я, добрался до скамьи,Видел сквозь сирени скверикаГубы мертвые твои.И какого ждал ответа я,И каких искал я сил,Зная, что рукой вот этоюВеки я тебе закрыл?И теперь не забывающийНи частицы тех минут,Я с трудом шепчу: — Жива еще.Мне назад тебя вернут.
5. «Ты даже ярче заблистала…»
Ты даже ярче заблисталаВ моем теперешнем бреду.Ты словно мне невестой стала,С которой я союза жду.Той девочкою, что украдкой,Когда день ветреный притих,Одна склонялась нал тетрадкойВписать запомнившийся стихИ, отроческого страданьяПолна, там, в южной стороне,С другим желала ты свиданья,Совсем не знаю обо мне.И странно думать мне, что обаМы были взрослыми, что несЯ слишком длинный короб гробаК могиле около берез,И все осталось за спиною,И комната простая та,Где воздух я делил с тобою,Другими будет обжита.Нет, я борюсь с ненужным плачем.О сердце, в муках молодей!Мы наше знанье крепко спрячемОт обступивших нас людей.Дороги лет одолевая,Я этот мир насквозь прорву.О подожди, моя живая,Тебя найду я. Наяву.
1938
«— О, пожалейте бледного Орфея…»
— О, пожалейте бледного Орфея,Он одинок на жарком берегу, —Я эти строки вымолвил, мертвея,И вырвать их из сердца не могу.Он говорил протяжно. Струны бычьиОттягивала зрячая рука.И сохраняя сонное величье,Над ним задумывались облака.И звери к звукам, словно к водопою,Тянулись. И нагих камней горбы,Почти очеловеченной толпою,Вздыхали тихо, вставши на дыбы.Такой жизнедарящею, великойИ доброй силой налит каждый слог.Но девочку, что звали Эвридикой,С земли поднять ты все-таки не мог.Над телом, вытянутым на пригорке,Ты нем, в груди и тени звука нет.Стоишь как мертвый. Как в прохладном моргеИ я стоял. Чрез много тысяч лет.