Зеркало иллюзий
Шрифт:
— Под давлением!
Ремус только смеется.
— Маггловское слово – не Нерушимый Обет. Ничего со мной не случится.
— Ты так думаешь? Попробуй.
Еще чего – пробовать! Снейп и так знает, что ничего не произойдет – но что чувствовать он себя будет погано.
Но – почему?
Они сделали его свидетелем своих шалостей – нет, не шалостей – своей жизни… Зачем??
Говорят, чтобы понять, иногда полезно сменить точку зрения. Центробежный взгляд – на центростремительный. Привалившись спиной к стене – почти плечом к плечу с Люпином – Снейп смотрит в комнату.
Такие хоромы отгрохать ради оборотня! Одна кровать чего стоит… Стоп! Именно что одна кровать. Кровать – и четыре стены. А больше-то и нет ничего.
Да и кровать не столько роскошная, сколько массивная, дубовая, не перевернуть, не сломать, разве что поцарапать. И ни лампы, ни книжки, ни письменные и чайные приборы не были запланированы и не появились здесь сами по себе. Комната ориентировалась на потребности волка – не человека. В ней было все для оборотня – и ничего для гриффиндорца–пятикурсника Ремуса Люпина.
Оборотень. Люпин. Ремус… Вот ведь имечко – нарочно не придумаешь!
Снейп никогда прежде не слышал о том, чтобы оборотни жили среди обычных людей, учились в школе, рассчитывая, надо полагать, на аттестат а потом – на приличную работу… Да кто его возьмет – даже с отличным аттестатом?! Он что – не понимает этого? Снейпу очень хочется спросить – но на сей раз здравый смысл побеждает. Тем более что отличного аттестата оборотню не видать – достаточно посмотреть на него на зельеварении…
А интересно, кто еще догадался об истинной природе гриффиндорца, кроме самого Снейпа и соседей Люпина по спальне? В Рэйвенкло, например, тоже не дураки учатся… Жаль, что директор раз и навсегда запретил касаться этой темы.
Досадливо оттолкнувшись от стены, Снейп бредет по периметру спальни. Внимание останавливают мелочи – те самые, что нужны людям, а не волкам. Колдография – четверо обнявшихся мальчишек, – прилепленная к обоям не то заклинанием, не то колдоскотчем. Над колдографией – небольшое зеркало; и то и другое висит на стене возле входа: дверь, открывающаяся вовнутрь, заслоняет их от посторонних глаз. А над дверью – и над заколоченными окнами – можжевеловый лапник, украшенный самодельными звездами и фигурками зверюшек: оленей – Рудольфов, так называют их магглы – а еще почему-то крыс и собак.
И хотя Рождество уже в прошлом, Снейп отлично понимает, почему обитатели комнаты не торопятся лишать ее минувшей радости: кто-кто, а уж он-то по радостям – большой специалист.
А между вечнозеленых веток теперь вызывающе и чуть смущенно алеют валентинки…
Вместо стульев по полу раскиданы не замеченные вчера — а много он мог заметить, спасаясь книжкой? – подушки; на одной из них забыт маггловский планшет с прикрепленным к нему листом пергамента. Снейп гадает, где хранятся книжки, пергаменты, свечи и другие мелочи, пока не замечает под кроватью коробки. Одна их них, открытая, в углу; взгляд искоса убеждает его в правильности предположения.
Присев рядом с коробкой на корточки, слизеринец – с молчаливого согласия Люпина – перебирает то, что сверху: цветные карандаши, связка писем, свечи, какие зажигают на именинных пирогах… А еще там – снитч, который радостно выпархивает из неосторожно открытого футлярчика. От неожиданности Снейп теряет равновесие и шлепается на пол рядом с коробкой. Люпин беззлобно фыркает. Снейп краснеет до корней волос; злость и досада вздергивают его на ноги, но попытки поймать золотой мячик терпят крах одна за другой.
— Оставь! – пробивается наконец к сознанию голос Люпина. – Дверь закрыта, никуда он не денется. Джей поймает.
Безобидная реплика оглушает.
“Никуда не денется”… “Джей поймает”, ага – и к счету Джеймса Поттера добавляется еще один пункт.
И еще один – за то, как изящно это проделывается, ибо вернувшемуся Поттеру достаточно протянуть руку – и мячик спархивает со стойки для полога к нему в ладонь.
…Обед поздний, но есть совершенно не хочется. Но не может же Снейп показать, как ему плохо!
От нечего делать он после обеда не прочь даже поиграть в домашних эльфов – но его помощь не требуется, мыть посуду уходят Поттер и Люпин. Блэк с планшетом на коленях устраивается на полу, на одной из подушек, опираясь спиной о кровать. Снейп, вспомнив о том, что ночью не выспался, вытягивается на кровати. Несколько минут спустя к Блэку присоединяются Люпин и Поттер. Снейп прислушивается к репликам: “Не забывай про масштаб!” – “Какой масштаб? Это все приблизительно, там мерять надо!” – “Так мерили же, забыл?” – “Кто мерял? Ты? Тебе фестрал наступил на твое чувство меры!” – “Не я. Ремус!” – “Ах, Ремус… Рем, сколько там было?” – “Я на глаз…” – “Твой глаз стоит рулетки в кое–чьих лапах!” – но ни одна из них ни о чем ему не говорит.
Зато комната.
Эта комната раздражает, как накрытый стол – голодного.
Чем?
Совершенно не нужной для волка роскошью?
Неприспособленностью для человека? Особенно для конкретного Ремуса Люпина – то, что гриффиндорцу тут не по себе, видит даже Снейп, настолько она безлика и холодна.
Или неуклюжими попытками оживить ее, создать в ней уют – как его понимают пятнадцатилетние мальчишки из таких разных семейств? Неумелой, но трогательной заботой подростков о товарище?
Снейп переворачивается лицом в подушку, чтобы не видеть ничего больше. И, главное, не думать. Не думать!
Не позволять себе думать о том, что в этом душном убожестве четырех стен до желчно–горького привкуса во рту пахнет чужой дружбой.
Счастье еще, что он не страдает клаустрофобией! Впрочем, в ином случае Слизерина ему было бы не видать. Вот что бы он делал сейчас на факультете? Внутренний голос хмыкает: “Домашку!” А здесь кто мешает? “Читал бы”, – перечисляет варианты внутренний голос. Ага, можно подумать, тут из рук книжки рвут. Делай что хочешь… Так ведь не делается!
Снейп встает и некоторое время (интересно, как они тут время распознают?) слоняется из угла в угол. Останавливается за спиной Люпина и смотрит на рисунок – и пергамент от него даже не закрывают – но переплетение непонятных значков со сплошными и пунктирными линиями ни о чем не говорит непосвященному. Пытается выглянуть в заколоченное окно – однако все, что можно разглядеть в щелочку, это густые темно–синие сумерки.
Тягостный осточертевший день наконец уполз!
И странная тоска, вяжущая по рукам и ногам не хуже “Инкарцеро”, внезапно размыкает объятья.