Чтение онлайн

Верю, что не обошлось здесь без помощи Высших сил. Потому и я смог увидеть Ёко. И понял, что увидел её приготовленной для погребения. Вероятно, перед принятой в Японии кремацией.

Я испытал одновременно чувство более чем сердечной — глубинно душевной — благодарности по отношению к Высшим Силам, позволившим мне попрощаться с ней, и глубокой скорби по отношению к ушедшей, отнюдь не чужой для меня, японской женщине, окончившей свой нелёгкий земной путь в возрасте примерно восьмидесяти лет около 1 мая 2002 года. Располагаю только этими приблизительными цифрами и датами. Но всё-таки располагаю, что далеко не всем моим современникам пока по силам!

Это не может быть наваждением. Никакое наваждение не способно вызвать сильного и чистого чувства. Я убежден, что виденный образ реален и правдив. И потому единственное утешение нахожу в обнадёживающей мысли, что «там», на Том Свете, её через почти пятьдесят семь лет встретит тот, кто пронёс любовь к ней через свою смерть. «Мою» Ёко встретит её муж. Что в нём сбереглась любовь к ней, я знаю твёрдо. Да пребудут они вместе в Западном буддийском рае…

Господи, души их помилуй и ускорь их в их дальнейшем развитии. Я не прошу Бога ушедшие души упокоить с тех пор, как узнал, что «передышка» для большинства из нас «там» чем короче, тем лучше, за нечастыми исключениями, когда Высшие силы наделяют готовящуюся к очередному воплощению душу особенными дарами и специально развивают её. Можно предположить без большой ошибки, что постоянное развитие предпочтительнее вечного покоя, ведь даже долгожданный, вымечтанный отпуск, как и любое однообразие, очень скоро надоедает.

Искренне желаю их дочери Анико достаточных душевных сил перенести утрату матери. Дочери лётчика и Ёко. И направляю их и «моей» японской дочери Анико чистый лучик искренней любви и благословения. Хотя, возможно, и Анико никогда не узнает обо мне. Пусть в эти трудные для неё дни скорби Анико ощутит просто человеческую поддержку с другого, западного края огромной Азии, от Уральских гор. Пусть знает, что я тоже уронил слезу по её матери, которую в моей собственной жизни видеть не мог. И увидеть живой не смог. Не смог! И теперь на этой земле никогда уже не увижу. Ни-ко-гда…

Мир тебе, благородная Анико… Я ведь не знаю даже, как по-японски сказать ей — дочь… Дочь, которая лет на пять или шесть старше меня.

От глубоко печальных, даже трагических мыслей меня совершенно неожиданно отвлёк звонок добряка Миши Капусткина, с которым чуть не двенадцать лет назад мы с весёлым отчаянием ходили по волнам Средиземного моря на катере «Эксплорадор». Вот уж, воистину, драматическое и забавное в жизни нашей неразлучны.

— Я, слушай, натурально выправился, — радостно орал Миша в трубку мобильника так, что мне пришлось отстраниться от моей сверхтонкой, в ту пору, «Моторолы», а не «Нокии», и зычностью голоса перекрывал тоже громкое спутниковое эхо. — Трудные времена позади! Звоню тебе, ни в жизнь не догадаешься, из Благовещенска, стою над Амуром, на мосту Дружбы, и прямо перед собой вижу Китай! Прекрасные перспективы! Ожидаю инвестиций из Кореи и Японии, а еще из Китая, который вот сейчас-сейчас прямо передо мной!

— Не кричи так, Миша, в трубку, сильно фонит, спутниковая же связь, — кротко взмолился я, одновременно радуясь, что Миша живой-здоровый, что после каких-то неизвестных мне передряг он «выправился», и у него всё в порядке, и негодуя, что он отвлёк меня от воспоминаний и размышлений, перебил напряжение текущей работы над собой, без которой не смочь завершить не отпускающую меня тему. Перед моим внутренним взором возник благолепный образ бывшего санитарного врача, а ныне всё такого же неунывающего бизнесмена, как и целый зодиакальный цикл тому назад. Боже мой, целых двенадцать лет сквозь нас уже просвистело!.. Мне живо представилось, как чуть постаревший Миша с протянутой шляпой бодро и с достоинством стоит на пограничном мосту Дружбы и отовсюду ожидает инвестиций. Прям, блин, как неразборчивый олигарх или, точь-в-точь, по-эсэнгевскому всеядный, побирушка-президент!.. Но предлагают ему принять почему-то не инвестиции, а одни лишь отходы высокопродуктивной жизнедеятельности, причем, за бесплатно, а он и ведётся. Я расхохотался, представив себе эту хлёсткую карикатуру на постыдную действительность. Миша услыхал мой хохот и понял так, что и я ему обрадовался.

— Нюхом через космос улавливаю, что и ты молодца! Мне сейчас пока некогда, — орал радостно Миша. — Но я вот как-нибудь к тебе заеду на чашку чаю! Скажу только, что хохмач Зиновий взял-таки напрокат чёрного «Мерина» и привез к себе эту… Ну, которая у него Мария-Долорес-Санта Хуанита и так далее. Эту танцорку испанку. Из этого… Из Аликанте. Я же их навестил и погостил в Одессе у них! Их старшенькому стукнуло одиннадцать, а всего у них уже шестеро!.. Хорошие все ребятки! Пока-пока, Миклухо-Маклай, как же давно я тебя не видел!..

Миша, спасибо ему, не дал мне войти в нежданно-негаданно наведавшуюся меланхолию. Я, успокаиваясь, даже замурлыкал молдавскую песню неповторимой Софии Ротару: «Мэланколие — дулчэ мэлодие, мэланколие — мистэриос амор…» Молдова, она ведь рядом с незабываемыми морем и Одессой, рукой подать до не чужих мне Болгарии и Турции. Мне, вероятно, и нужно было ощутить взбадривающий толчок от приятного известия об устроившейся судьбе неунывающего одессита и полунищей, но гордой и весьма разборчивой в вопросе интернациональной о себе славы испанки, у которых уже шестеро растущих детей, да и доброй весточки о самом, вечно в поиске, Мише, чтобы сложить в уме понятие об очень важной, если не судьбоносной вещи.

Я понял, что мой отдалённый предок по душе — турок — пожелал при жизни, а может быть, на смертном одре, при своем последнем дыхании, вновь родиться так, чтобы легко и безопасно переноситься и над бурными водами и над горными кручами вместе со своим любимым, драгоценным оружием. И тогда душа его воплотилась в японском военном лётчике Набунагэ. Великий Космос исполнил выбор человека!

В свою очередь, и тот, рано ушедший японский военный лётчик с его несокрушимой силой духа, великолепный мастер воздушного боя, человек высокой культуры, тонко ценящий музыку и живопись, наизусть знавший множества прекрасных образцов древней японской поэзии, погибая под воздействием неодолимой мощи истребителей ВВС Соединённых Штатов Америки, в последнюю, ещё сознательную секунду жизни остро, жестоко возненавидел войну, но благословил родных, авиацию и литературу. Он понял, что и авиация, и литература должны защищать каждого человека и отстаивать его интересы, не пасуя ни перед кем. Вольно или невольно он завещал мне свою глубокую к ним любовь. И стойкое убеждение не сдаваться никогда. Никому.

Мне же, если в момент ухода сохранится сознание, и такая благословенная возможность явится, ещё предстоит задумать моё последнее желание, чтобы и в следующем перерождении, или воплощении, наше общее со всеми моими душегенными предками сознание получило безусловное дальнейшее развитие в соответствии с Божьим планом. Я не могу, да и не должен чувствовать моей личной вины за всё, что было совершено турком или японцем и их и моими ещё более отдаленными душегенными предками по отношению к болгарам, грекам, румынам, евреям, армянам, немцам, итальянцам, арабам, папуасам, русским и кому бы то ни было, иначе мне придется предъявить аналогичные претензии к тем, кто в прошлой жизни хоть как-то третировал мою нынешнюю Родину — Россию, а это, согласитесь, прозвучит нелепо, по крайней мере, в бездуховном сегодня, и не будет хоть сколько-нибудь правильно понято ещё и завтра. Спросите-ка кого-нибудь: «Ты почему перешел Неман с наполеоновской армией и с оружием в руках ступил на русскую землю в 1812 году?» — как этот человек одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого, к примеру, года рождения на вас посмотрит и что о вашем душевном здравии подумает? Да это дико! Просто ни в чьей голове подобное сегодня не укладывается! Так лучше жить таким образом, чтобы ни от кого претензий не иметь и ни к кому претензий не предъявлять. И никаких бы эмоций — ровное, пустое место!

Но от кармической ответственности за содеянное душегенными предками и мне, и этому человеку, если даже он и не слыхивал о законе кармы или не признаёт его прямого действия, избавляться необходимо. Чем раньше, тем лучше. И да прозвучит это совершенно серьёзно.

Потому что завоеватель образца 1812 года в усугубление наработанной им в Европе кармы мог стать агрессором в 1914, 1939 или 1941 годах. Он мог позже оказаться во Вьетнаме, Египте, Ливане, Никарагуа, Гренаде, Ираке, Кувейте, Курдистане, секторе Газа или в Косово в бывшей Югославии и уже в двадцатом веке персонально схлопотать себе ещё более страшное следующее воплощение. В наступившем двадцать первом веке, к сожалению, тоже. Явится на белый свет младенцем с дикими аномальными отклонениями, удивляя родителей и врачей. Или не родится.

Ныне же помяну новопреставленную Ёко и её погибшего в 1945 году мужа-лётчика трёхстрочным хокку тонко-печального и в душу проникающего поэта Иссы. Хокку пришло ко мне через десятилетия сокровенной, изглубинной памятью вместе с частью души японского военного лётчика Набунагэ и вновь, уже переведённое на русский, запечатлелось глубоко и в моём сердце:

Верно, в прежней жизни

Ты сестрой моей была,

Грустная кукушка…

И всё же очень больно от мысли, что здесь, в нашем созданном таким изумительно прекрасным мире мне уже никогда не увидеть Ёко, о юной прелести и озорстве которой я так ещё недавно трепетно вспомнил и сердцем поверил вновь открывшемуся знанию, что она всё ещё живёт, хотя и вдалеке от меня. Обогнала годами и оказалась уже намного меня старше. И вновь обогнала, уходя насовсем. На самом дне поминальной шкатулки, сокровенной части моего сердца, с печалью воздвигну ещё памятную пирамидку из лаконичного трёхстрочия на русском: