Зеркало времени
Шрифт:
Про карманные фонарики ты, Борис, не слышал. А такую песню: «Гренада, Гренада, Гренада моя»? «Мы ехали шагом, мы мчались в боях…»? «Скажи мне, Украйна, не в этой ли ржи Тараса Шевченко папаха лежит?»
— Михаил Светлов? — подыгрывая и по-школярски наморщив лоб, припомнил Борис.
— Конечно, милейший! Сегодня день памяти моего приёмного отца, поминаю его, а Светлов его любимый поэт, потому-то и песня про фонарики… Хотя мне из поэтов того времени больше по душе Михаил Исаковский, предполагаю, по Смоленщине, он и мой тоже земляк. Отец восхищался тем, как просто Светлов творил из чего угодно песенно ложащиеся на музыку стихи. Уже работая в союзном Минздраве, отец как-то причастен был к судьбе Светлова, вроде бы, помогал с его устройством на специальное лечение. И очень жалел, что всё-таки сгубил окончательно поэта алкоголизм, как и многих в то время.
Осенью 1941 года отец служил главврачом военного госпиталя, тогда под Москвой, а меня к нему, завёрнутого в казачий башлык, это вроде тёплой накидки на плечи поверх шинели, привёз неизвестный кавалерист. Сообщил немногое: «Двигаемся к фронту. Налетели «Юнкерсы», рядом разбомбили гражданских эвакуирующихся. У меня, говорит, на руках умерла раненая, вроде бы, цыганка. Бумаг у ней на теле никаких не обнаружилось, но по виду, по одежде, женщина культурная, не из табора. Смогла только прошептать несколько слов, что сыну три месяца, он Павка, как Корчагин. Себя назвать не успела. Я Михаил. Фамилию ему запиши казачью, в чём принёс, Башлыков, после войны я по ней его найду». Ускакал, да так и не объявился, видимо, погиб казак. Кто знает, не из Индии же она, в самом деле, моя родная мама? Или сотрудница Коминтерна, кого в нём только не было? А я, возможно, русский то ли индиец, то ли индеец, то ли эфиоп или цыган, всё только мечтаю завести коня, когда, кроме отставки по военной службе, уйду на отдых и из профессоров. Шучу, шучу, конечно, мне только коня ещё не хватает. Я ведь и сейчас всего лишь в отпуске, чтобы подготовить твой полёт, я — отпускник, Боря, и щедро расходую на тебя мой отпуск.
Принявшая меня семья была бездетной. Я в дороге, видно, простудился. Отец вылечил меня, оформил усыновление темнокожего малыша, весной привёз к жене в Москву, сдал ей на руки и уехал снова на ушедший к западу фронт. Мама всю трудовую жизнь работала в редакции союзной газеты и не эвакуировалась из столицы. Это она с карманным фонариком тоже дежурила по ночам на крыше, как тысячи москвичей, тушила вражеские бомбы-зажигалки. Поэтому отцу песня нравилась, а мама то время вспоминать не любила, оно ей очень тяжко досталось. Когда я после школы поступил в военно-инженерное училище, всякий раз мама встречала меня дома стихами ещё одного незаслуженно забытого поэта:
… А в роскошной форме гусарской
Благосклонно на них взирал
Королевы мадагаскарской
Самый преданный генерал…
До генерала я военную лямку не дотянул. И вдовцом остался, без моей «королевы мадагаскарской». Она на Митинском кладбище, под своей, кстати, фамилией, гордая была. Хожу к ней от мемориала над радиоактивными останками умерших в лучших госпиталях первых ликвидаторов Чернобыля, тогда, в 1986 году, Митино, где решили их захоронить под слоем защиты, было, пожалуй, ещё ближним Подмосковьем. Прохожу мимо могилы крупнейшего историка-археолога Бориса Яковлевича Ставиского, открывателя Кушанского царства, кланяюсь и его памяти. Мне посчастливилось давным-давно общаться с ним. Вот кто был истинный питерский интеллигент, личность, высочайший эрудит, стоик-учёный, неустанный труженик и скромнейший человек! Его в Москву перевели из Ленинграда. Сберегаю его брошюры об уникальных раскопках в Средней Азии, все с автографами. Он из той же героической научной когорты, что и Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Да они и внешне были очень похожи, как из одного гнезда. Я бывал на публичных выступлениях того и другого в Академии Наук. Заслушаешься! Мой друг с детства Виталий Дымов с уважением относится к памяти Бориса Яковлевича, однако выработал и в чём-то придерживается собственных оригинальных взглядов на историю мира. И жаль, что академик Дымов не здесь, рассказал бы много необыкновенного, неожиданного для всех нас. Ну, да я в древних историях не специалист, чистый технарь, моя шуточная курсантская кличка «Профессор интегральных наук», и как в воду дружки-однокашники глядели, так оно и вышло.
Живали и мы в самом центре Москвы на Сретенке и в Грохольском переулке. Потом в Тушино, сейчас в Измайлово, здесь поспокойнее, потише. Два сына выросли, служат Родине, по стране разъехались, но и внучатки деда не забывают, приезжают, проведывают, когда и я нахожусь в Москве, не околачиваюсь на полигонах. «O tempora, o mores»! Нет уж с нами тех, кто вечно будет дорог! Виташу Дымова к твоему отцу, Кириллу, перевели на Урал, потом оба перебрались в Сибирь, и он ни разу не пожалел, что уехал из Москвы. Зато не упустил шанс создать выдающуюся машину. И в обывательском мире есть творцы! Но мало.
Вспомнил, Боря, автора стихов? Ай, нет? Бывал ведь у меня, когда приезжал в академию сдавать сессии, книжки брал. Что ж так слабенько? Не узнаю тебя, науками перегрузился к экзаменам, иль вдруг обеспамятел, что ли? Это стихи очень интересного поэта Николая Степановича Гумилёва. Он расстрелян большевиками где-то под Питером в 1921 году по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре. Старую культуру коммунистические идеологи тогда считали буржуазным пережитком и отвергали её и её носителей, тем более, происходящих из дворян. Николай Гумилёв — муж великой русской поэтессы Анны Ахматовой и отец крупного в позднем советском периоде, достаточно независимого в своих нетривиальных догадках и суждениях вне официально принятых догм, и, в том числе, ещё и потому преследовавшегося советскими властями историка Льва Николаевича Гумилёва. Его уже в тридцатые годы сажали, лишали возможности учиться в университете, и великая Ахматова, простаивая изо дня в день перед тюрьмой, безуспешно пыталась передать сыну еду и тёплые вещи. Лев Николаевич бедовал на строившемся заключёнными Беломорканале, потом в Норильске, уже из лагеря добровольцем ушёл воевать и дошёл до Берлина, и после войны экстерном сдал за университет и сумел защититься. Он считал, что в лагере было голоднее, хуже и ближе к смерти, чем на фронте, на передовой. Даже мне, не историку, известно, что он знал французский, персидский, тюркский языки. Наверное, и английский. Потом его неоднократно увольняли с работы. Тех, кто «выпал из гнезда», нигде не жалуют.
Борис Яковлевич Ставиский, конечно, знал Льва Николаевича Гумилёва. Думаю, что они познакомились, когда оба трудились в Москве, в Музее этнографии. Сноха Бориса Яковлевича эмигрировала из Союза вместе с его старшим сыном, долгое время работала за границей, и я с интересом слушал её регулярные радиопрограммы по «БиБиСи из Лондона». Ерундой, как человек широко образованный и просветитель, она не занималась. Но лично не знаком. Я рассказываю об истинной интеллигенции. И мне очень повезло с приёмными родителями, поскольку я, когда повзрослел, оказался в той же социальной группе, что и они. Мы всегда понимали друг друга и могли друг другу помочь.
— Николай Гумилёв — поэт периода русского декаданса? — неожиданно для самой себя спросила я, а Башлыков прищёлкнул языком и раза три одобрительно хлопнул в ладоши:
— Вам, уважаемая мисс Акико, захотелось блеснуть перед российским профессором своей образованностью? И, надо отметить, вполне заслуженно! Блестяще! Да, именно этого довольно короткого времени, периода русского декаданса, — довольно вскинув коротко стриженую седую голову, ответствовал Павел Михайлович:
— Гумилёв — натура сложная, поэт и доброволец-офицер в Первую Мировую войну. Но он, пожалуй, в большей степени всё же романтик и символист, чем декадент. Госпожа Одо… А вы знаете, что ваша фамилия по-гречески означает «улица»? Бывали в Элладе, но не сталкивались, и никто вам об этом из вежливости не сказал? Ай-яй-яй! Любопытная этимология, но я, к сожалению, ни в японском языке ни бум-бум, ни в тёмных дебрях вашей достопочтенной профессии, где мне всё совершенно не ясно. В отличие от моего посконного солдафонского воляпюка, предназначенного для оттопыренных курсантских ушей, вы похвально владеете языком рафинированной русской интеллигенции, практически без акцента говорите. Я польщён знакомством с ярким научным светилом в вашем лице, с радостью подарю вам редкую книгу современного даровитого петербургского стилиста о духовном прозрении автором выси небес и глуби земли, архистратигах, ангелах и скрытой от смертных истории рек от Евфрата, Тигра, Аракса и Волги до мало кому известной Оредежи. Книга здесь, на острове Северном, со мной, подарить её вам я не забуду. А чем ещё новеньким занимает вас проживаемый нами период? Нуте-с, нуте-с…
Борис с интересом повернулся ко мне, наблюдая, как я выдержу своеобразную пикировку в светской болтовне с его старым учителем. И я ни на секунду не забываю, что «мон амур» постоянно учится. Он со мной как-то даже пооткровенничал: «Я во все глаза смотрю, как в тех или иных случаях поступают окружающие меня люди. Да, преимущественно, мужчины. Женская реакция мне тоже любопытна, но ведь я не могу и не собираюсь поступать, как женщина».
— Я, уважаемый Павел Михайлович, психопатолог, и обратила, наконец, внимание на мощное давление, какое оказывает наша цивилизация на людские умы. Действительно, открылось и нечто новенькое, противоречащее бытующим представлениям. Периодически интересуюсь через Интернет, что в нашем мире творится в связи с участившимися случаями прочтения людьми информации о предыдущем рождении, или воплощении души. Вот, к примеру, случай: пожилой английский фабрикант детских игрушек Джек Ридвуд, человек, по всей видимости, не консервативный и сентиментальный, воспользовался новым знанием и, растрогавшись, признал за родственника некоего юношу, в котором воплотилась душа деда фабриканта, умершего, когда сам Джек заканчивал колледж. Джек рано лишился родителей, воспитывался дедом, о доброте и милосердии которого он сохранил наилучшие впечатления на всю жизнь. И дед вернулся к Джеку в образе юноши. О том, что между ними сохранилась кармическая задача, не решённая при прошлом воплощении души тогда деда, а ныне юноши, которого Джек Ридвуд объявил теперь внуком, сам Джек и не подозревает.
Башлыков по-преподавательски терпеливо выслушивал мою речь, склонив набок голову и поглядывая чуть в сторонку, чтобы не смущать меня пристальным вниманием, и я с большей уверенностью продолжила, удивляясь нахлынувшей на меня разговорчивости:
— Некоторые христиане оживлённо обсуждают через Интернет, признавать ли так называемое душегенное сродство. «Мы же не буддисты. Это они находят воплотившуюся душу ушедшего Далай-ламы». Звучит так, как если бы ребенок оправдывался за что-нибудь, я же хороший. Можно подумать, что у не буддистов какие-то другие души. Церкви вначале солидно и настороженно молчали. Но особое оживление проявлялось у тех скряг, кто родным детям не оставил бы ни цента и, будь такая возможность, предпочёл бы всё свое нажитое забрать с собой, на тот свет. Таким и при новом рождении в первую голову хотелось прибрать к рукам свои старые богатства из прошлой жизни. Затевались даже суды, но невозможно привлечь отсутствующую правовую базу. Потом и церкви оказались вынуждены обратить, наконец, высокомерное внимание, и начали осторожно отвечать на вопросы верующих, но ответы ими давались сколь велеречивые, столь же и расплывчато-невразумительные, больше про непостижимость таинств и про то, что на всё воля Божья, с толкованиями и всевозможными ссылками на святые источники, авторитетные для соответствующей конфессии.
И всё же многим из людей, считающих себя цивилизованными и прогрессистами, каждому из которых не дай-то Бог отстать от общества и прослыть ретроградом, становится ясно, что старый, привычный мир затрещал и по швам, и по целому, по живому. И нельзя, невозможно стало не обращать внимания на очевидное. Были попытки адвокатуры, разведки, секретных служб, специальных агентов или искусных экстрасенсов, нанятых знатнейшими фамилиями всех континентов, воспрепятствовать упоминаниям в средствах массовой информации о подобном явлении. Опасения их понять можно: вдруг да кто-нибудь из «проснувшихся памятью души» станет претендовать на фамильные сбережения, а хуже того, обнаружит владение семейными тайнами. Ведь самыми страшными всегда были тайны генеалогического характера и финансовые. Вдруг да вновь рождённый прочтёт в своём собственном подсознании страшную тайну семьи?! Узнает, что предшественник по ныне его душе был отправлен на тот свет тогда-то, при таких-то обстоятельствах, тем-то и тем-то. За такую-то мзду. Или найдёт тайные письма. За письмами всегда охотились, как в мирное время, так и в периоды войны.