Жаворонки поют над полем
Шрифт:
Эх, ты, Гурракалон, каким хорошим человеком ты был. А теперь эвон какой. Непьющий. Жизнь без «справедливости» — разве жизнь?! — сказал Захар Дмитриевич.
— Да, ладно, Митрич, короче говоря, я пригласил вас с супругой на нашу с Ларисой свадьбу. Ты получил приглашение. Обязательно приходи вместе с женой! Всего хорошего. Я пошел — сказал Гурракалон и вышел из котельной.
— Спасибо, за приглашение, Гурракалон. Обязательно приду вместе со своей анакондой — сказал Захар Дмитриевич, провожая Гурракалона.
Гурракалон зашел в цех и встретил там Гюльахмеда. Бедный Гюльахмед за эти дни заметно похудел. Гурракалон не знал, как утешить его. Ведь он же безумно любил и любит Ларису. Несмотря на это, Гурракалон все же пригласил на свадьбу Гюлахмеда тоже. Он думал, что Гюльахмед не придёт, но он всё же пришел. Поздравил Гурракалона с Ларисой и пожелал им счастья. Когда ему предоставили слово, он спел грустную арию из любовной оперы «Шахсанам и Гариб». Он так самозабвенно и с таким чувством пел арию Гариба, что из глаз у его покатились слезы. Гости тоже заплакали от его трогательной песни. Потом предоставили слово Захару Дмитриевичу, которого трудно было узнать в темном пиджаке и в белой рубашке с галстуком. Причесанный, бритый, свежий как огурчик, сидел он со своей женой на почетном месте за столом. Он, с балалайкой в руках, и его жена вышли на середину комнаты и, подойдя к микрофону, пожелали Гурракалону и Ларисе долгую совместную жизнь, счастья и благополучия. Потом спели веселые частушки. После них тамада пригласил к микрафону странного человека: — Так, тише, уважаемые гости! Предоставляем слово талантливому поэту! Его зовут Камомат Карбалойи! — сказал тамада слегка ударяя граненым стаканом по бутылке вина и указывая на неполного, сутулого человека среднего роста с длинными непричесанными волосами с козьей бородой, в грязной футболке и в залатанных брюках. Брюки были ему коротковаты, и потому его грязные ноги виднелись из поношенных галош, в которые он был обут.
— Пусть он прочтет что-нибудь из Омара Хайяма! Только коротко… ну, из Рубаи, про вино! Давай, поэт, валяй! — сказал громко один из гостей. И поэт Камомат Карбалойи заговорил стихами:
Осень — гоп-стоп — раздевала деревьев до плавок, Мир — раздевалка, где рыдает одинокий осиротелый ветер. Опечален небосвод криками улетающих журавлей И в них — слёзы Музы расставания и разлуки! Деревья — мачты, у которых ветры сорвали паруса! Земля — старая зазеленевшая шхуна, Что со скрипом плывёт в океане Вселенной. Мрак — черный флаг, который колышется на буране магнитном А мы — пираты. Красная планета на горизонте!Когда Камомат Карбалойи закончил читать стихотворение, гости от восторга замерли как осень. Потом кто-то из них вздохнул:
— Нда-а-а, не зря люди любят стихи Омара Хайяма! Хайям, оказывается, видел нас и наши дни сквозь века! — сказал он.
— Нет, это не стихи Гиясаддина Абу-ль-Фатх Омара ибн Ибрахим аль-Хайяма Нишапури, нет. Это мое стихотворение — сказал поэт Камомат Карбалойи. — А вот еще такое стихотворение:
Деревья, махая костлявыми руками своими Прощаются не с журавлиными караванами и не с нами. Они прошаются со своими облетевшими листьями В горьком дыму осенних костров, На которых дворники сжигают их листья. Они оплакивают свои листья, спрашывая с шепотом, О листья, разве мы распускали вас для того, Чтобы дворники сжигали вас на костре и люди топтали вас в грязи?!.. Деревья похожи на матерей, у которых диктаторы, отнимая у них детей, Убивали их в страшных пытках, бросая заживо В котёл с кипящей водой, За то, что они говорили правду!..Выслушав эти стихи, гости дружно зааплодировали. Тамада налил сто грамм вина в граненый стакан и протянул поэту Камомату Карбалойи.
— На, поэт, выпей! Ты заслужил это! — сказал он.
Но Камомат Карбалойи не взял стакана. Он продролжал говорить стихами:
— Нет, не наливайте мне вино — я не пьющий, Но я хмельной. Я пьянею от водки унылых дождей Шагая по стеклу безлюдных улиц, Где грустят уличные фонари, как наши мамы. Я пьянею, когда город скрывается в тумане И долго рыдаю в сумраке, обнимая деревья. Хожу небритый, и моя физиономия похожа на ёжика, Я выращиваю иголки на своем глиняном лице. Я — дехканин такой. И боюсь, когда-нибудь иголками свое щетины По неосторожности проколоть голубой шар воздушный Под названием небо. Я пьянею, увидев зловещую ухмылку коробочек хлопчатника, Когда от инея поле седеет, как молодой узбек, Который работает гастарбайтером в чужих краях. Я хмелею на рассвете, глядя на охру небосклона, Внимая голосам утренних птиц в тишине! Пьянею, когда горят облака на алом горизонте И меркнут последние лучи заката. И один за другим в сумраке зажигаются окна домов. Я хмелею, прислушиваясь к дружному кваканью весенних лягушек И к пению сверчков в лунные ночи. Да, я — пьян, и еле стою на ногах. Не надо провожать меня домой, Нет у меня дома. Нет, не наливайте мне вино, я — не пьющий, Но я — хмельной!Услышав такое, гости так удивились, что у них челюсти отвисли.
— Ты, энто, сурьезно, что ли, поэт? — удивлённо спросил Захар Дмитревич, — разве можно опьянеть, не вмазав ни грамма бухалы?!
— А как же, конечно. Я говорю вполне серьёзно — сказал поэт Камомат Карбалойи.
И снова начал читать стихи:
В осеннем мраке сквозь холодные туманы…Но тут его перебил один из гостей который выпил лишнего. — Ты чего, чувак, читаешь всякую чуш?! Осенний мрак да холодные туманы! Такими словами он снял свой ботинок и метнул в поэта Камомату Карбалойи, но промахнулся. Поэт Камомат Карбалойи стал защищаться. Завязалась драка и поэт схватил за пиджак того гостя и ударил его ногой в живот. Когда гост нагнулся от боли, поэт Камомат Карбалойи ударил ему в лицо коленом, и тот упал. Но тут один из гостей успел нанести поэту Камомату Карбалойи сильный удар бутылкой по башке. Бутылка разбилась о голову поэта, и один из осколков стекла вонзился ему в череп. Поэт Камомат Карбалойи потерял сознание, и упал лицом в землю. Из головы у него сочилась кровь. Через минуту поэт пришел в себя и поднявшись вышел на улицу. Гости сново аплодировали, подумав, что те, которые дрались были актерами. Потом они сново начали веселиться. После этого зазвучал вальс, и гости начали танцевать парами, легко кружась по комнате. Потом заиграла гармонь, зазвучала тальянка, и гости, плясали под неё, весело крича и посвистывая. Шум, гам, веселье, гульба. Свадьба продлилась до самого утра.
94 глава Телескоп
У узбеков есть пословица: «Увидел корки съеденного арбуза — значит, пришла осень». Да, действительно, время летит словно стрела, выпущенная из арбалета, и никто не в силах повернуть его вспять. Совсем недавно была весна. А теперь прошло лето, и Комсомолабадские степи уже в преддверии осени.
Заправщик Запарамин шел подвыпивший по осенней дороге из центра совхоза в соседнее село Далламон. Запарамина вызвал горбатый человек по прозвищу Телескоп. Крупная голова этого типа напоминала купол обсерватории, а глаза его, выпуклые как у акулы, были похожи на телескопы. По этому его прозвали Телескопом. Люди так привыкли к его прозвищу, что многие даже не знали его подлинного имени. Он провел свой тюремный срок не в карцере и не на зонах, а на вольном поселении, после того, как его судили за автоаварию, которую он совершил, и где по его вине погибла корова. Ему дали срок за то что, сидя за рулём в пьяном виде, разбил новую машину «Белаз», ударившись о телеграфный столб. Хотя он не сидел в колониях по-настоящему, но среди жителей села любил выдавать себя за криминального авторитета. Телескоп овладел редким актерским талантом, умел удивлять и рассмешить своих собеседников, рассказывая различные байки. Он со своими дружками успел даже сколотить небольшую шайку. В небольшом поселке Кыркчинар он крышевал торговцев на местном рынке и собирал поборы у предпринимателей: фирмачей, фермеров и даже у мелких чиновников. Тех, которые сопротивлялись, карательная шайка Телескопа наказывала, то есть подкарауливая их ночью жестоко избивала.
Вот, сегодня Телескоп вызывал через посредников заправщика Запарамина к себе домой на беседу. Запарамин хорошо знал, что Телескоп не вызывает человека просто так. Раньше он опасался Телескопа, а сейчас, после того, как влюбился по уши в Фариду и спился, не получив ответа на свое письмо, у него исчезла чувство страха. Он перестал бояться. Теперь ему было все равно, то есть ему нечего было терять. Когда он подошел к дому Телескопа, его остановили бритоголовые гоблины и, тщательно обыскав его карманы, проводили к Телескопу. Тот сидел на крыльце своего дома в мягком кресле, скрестив ноги, с кубинской сигарой «Гавана» в зубах. Заправщик Запарамин поднялся на крыльцо, поздоровался с Телескопом, который жестом указал на кресло, предлагая Запарамину сесть. Заправщик сел и вопросительно посмотрел на Телескопа косыми глазами. Телескоп первым делом спросил у него, не хочет ли он расслабиться, и что он предпочитает из спиртного.
— Водку, если можно — сказал заправщик Запарамин.
Телескоп сделал жест рукой, и человек в смокинге, стоя за спиной у Запарамина и вытянув руку через его плечо, налил ему высококачественной водки в бокал из бутылки, обёрнутой в белую салфетку. Телескоп поднял бокал с коньяком, вытянув руку и демонстрируя золотые перстни, украшенные бриллиантами, которые сверкали у него на пальцах.
— Ну, давай выпьем за нас! За друзей, что ли! За заправку! — сказал он.
Заправщик взял в руку бокал и почувствовал холод: водку явно только что вынули из холодильника.
— За дружбу! — сказал он, чокаясь бокалом.
Телескоп только пригубил коньяк и поставил бокал на стол. Человек в смокинге тут же налил коньяку ему в бокал, сново наполнив его. Запарамин залпом выпил водку до дна и закусил ломтиком конины, закуской под названием «казы», которая у узбеков является деликатесом.
— Ну как дела, заправщик Запарамин? Мы с Вами коллеги. Потому что я тоже когда-то был заправщиком. Только не на воле, а в СИЗО — сказал Телескоп.
— Ни фига себе, а разве доверяют зекам в тюрьме огнеопасную заправку? — удивился Запарамин, жуя закуску.
В ответ Телескоп засмеялся.
— Да, нет, я там заправлял наших дружков сокамерников необходимыми вещами, такими как заварка для чифиря, курево, водяра, ну, и всё такое.
— А-а, понятно — кивнул головой Запарамин, глядя на Телескопа косыми глазами и криво улыбаясь.
Телескоп продолжал:
— Потом меня, запихнув в воронок, отправили этапом в лагерь. Была холодно. Когда нас привезли в лагерь, там нас встретили вооруженные люди в черных масках. Вокруг нервно лаяли злые собаки, обнажая острые клыки, брызгая слюной, едва не разрывая поводки, которые держали солдаты-конвоиры. Мы шли через живой коридор, держа руки на затылке и глядя в землю, где нас обрабатывали дубинками, ударяя, куда попало. О эти холодные бараки, вши, клопы, клещи, тени железных решеток при свете зловещей луны! Запах пота и крови. Крики и вопли заключенных. Страшные кашли, туберкулез. Всё это теперь мне кажется кошмарным сном. Отсидел я от звонка до звонка. Вышел на волю, пришел домой, мама моя бросилась в мои объятья, слезы радости и всё такое. Бедная моя мама похудела, волосы её поседели. Её седина белела как хлопок. Сутулая, в старом платье, в старых галошах на ногах, на лбу морщинки, словно осенние борозды, руки в мозолях и морщинах, она вызывала у меня чувство жалости. Целую её руки и говорю дрожащим хриплым от сострадания голосом: