Чтение онлайн

— Оденься, дура, замёрзнешь, — буркнул лорд Ликор, вытащил из моих рук манто и накинул на плечи. Сжал предплечья, повернул к себе. Стоял так минут пять, не меньше, разглядывая меня — ненакрашенную, непричёсанную. Я даже изнутри чувствовала себя поблекшей, потускневшей, словно застарелый медный хорр. А старший хозяин отчего-то глядел на меня так, словно… не замечал этого всего. Странный взгляд.

…Голова, такая тяжелая, словно после долгого сна в душном помещении, дёргается на очередной кочке. Мы в экипаже. Да, именно так. Я заснула, а теперь вот пришла в себя и никак не могу разобрать, что сон, а что явь. Балансирую где-то посередине.

Экипаж подскакивает на очередном ухабе, и моя зависшая в воздухе рука касается уха.

Я распахиваю глаза, моргаю — понимаю, что лорда Ликора рядом со мною нет. И уже никогда не будет, в голове до сих пор отдаются его последние слова, сердитые, какие-то смятые и горькие: слова прощания. Не знаю, что заставило его внезапно переменить мнение, не знаю, как этот насквозь прагматичный, циничный и прожжёный жизнью человек оказался способен на подобный жест, подобный поступок. Вряд ли сострадание руководило им… Может быть, вина? Я не знаю.

Пальцы уже уверенней гладят ушную раковину, сжимают мягкую мочку без каких-либо серёжек или даже намёков на дырочки в нежной коже, а память возвращается толчками, спазмами. Ночь в хорренской гостинице, которую снял для меня лорд Ликор. Наша последняя встреча на следующий день в Хоррене перед окончательным разрывом магического контракта. Посещение банка, в котором у меня был открыт личный счёт. Последующий разговор с магистром Эйгоном, разговор, после которого я и оказалась здесь.

Отдёргиваю шторку — и вижу за окном совершенно незнакомый пейзаж. Откидываюсь на сидение и улыбаюсь в пустоту.

А потом плачу. Рыдаю там, что сотрясаются стенки повозки.

Смеюсь, зажимая рот кулаком, а потом снова плачу, тихонько, чтобы не напугать возницу, пока экипаж увозит меня всё дальше и дальше, в будущее, которого я страшусь, о котором мечтаю, прочь от прошлого. Леди Римии, женщины для утех семьи Бэкхейм, больше нет, все её вещи остались в комнате на втором этаже, их судьба совершенно меня не волновала, по сути, мне-нынешней они не принадлежали. Есть просто гойда Римия, не больше, но и не меньше, уезжающая неведомо куда — бумажка с адресом была передана магистром Эйгоном кучеру, мне она ни о чём не говорила — прочь от замка Бэкхеймов в какую-то новую, совершенно иную жизнь.

/одиннадцать с лишним солнечных фаз спустя/

Солнечный свет проникает через колышущиеся на окне занавески, и я сонно, лениво щурюсь. Ещё очень рано, но непоседливые птицы щебечут так, словно им за это заплатили. Поднимаюсь, заправляю кровать, причёсываюсь, одеваюсь. Тихонько продумываю, прокручиваю в голове план грядущего дня, не слишком-то отличающийся от вчерашнего. Эти простые монотонные каждодневные действия, движения рук, встряхивающих одеяло, проводящих деревянным гребнем по волосам, успокаивают, но одновременно где-то в глубине души я всё ещё не перестаю удивляться им и вспоминать прежнюю беззаботную праздную Римию, жившую в роскоши, но бесконечно несчастную.

Новая жизнь, в которой я принадлежала только себе самой, оказалась одновременно удивительной, полной каких-то необыкновенных ежедневных открытий — и в то же время далась мне гораздо сложнее, чем я думала. Пожалуй, прошло не меньше шести солнечных фаз, прежде чем я перестала вздрагивать от оклика, перестала ожидать лёгких шагов Лиоки, её стука в дверь, предвкушения омерзительного привкуса целительского зелья — как оказалось, я немного скучала даже по нему.

Было так трудно привыкнуть к тому, как много времени и сил уходит на поддержания в порядке окружающего пространства — каждодневную уборку, стирку, мытьё, хотя в моём новом месте жительства были помощница по хозяйству и повариха, но то одна, то другая иногда хворали, так что приходилось и в прямом, и в переносном смысле засучивать рукава своих новых немарких и простых платьев. Платьев с застёжками на спине, выбирать и покупать которые приходилось тоже самой. Совершать покупки — этого Римии тоже раньше делать не приходилось. По первости меня поражало всё: прикосновение мокрой тряпки к ладоням, вкус местной еды, приготовленной без дорогостоящих специй, отсутствие доброй дюжины столовых приборов и прочее, прочее, прочее — я уж не говорю о манерах жителей за столом — в Арлексе было принято есть всем вместе, и преподавателям, и немногочисленной обслуге. Надо сказать, что отчим, готовя падчерицу к лучшей, как он полагал, доле, нуждами домашнего хозяйства и быта меня никогда не обременял. Мои нынешние соседи и новые знакомые только удивлённо и чуточку насмешливо качали головой, но всё же помогали и учили, как могли, «эту бедняжку городскую». Я не обижалась на их подколы и понимающие, чуточку снисходительные улыбки, чувствуя себя ребёнком, оказавшимся в мире взрослых.

— И шить не умеешь? — с искренним изумлением переспрашивала гойда Самилла, полная, румяная, как свежеиспечённая булочка, женщина, многодетная мать, а по совместительству — помощница по хозяйству в приюте святого Арлекса, несмотря на расплывшуюся от возраста и родов фигуру, юркая и неутомимая. За день она успевала перемыть всё, что попадалось ей в руки, помочь поварихе, а заодно и посплетничать о каких-то общих знакомых, а также подшивать постоянно рвущуюся на наших питомцах одежду, заглядывать на приютское хозяйство к курам, коровам и кроликам, а вечером — заботиться о многочисленном собственном потомстве, которое, впрочем, день-деньской крутилось на нашем дворе. Мне оставалось только восхищенно и чуточку завистливо хлопать глазами.

— Как же ты замужем-то жила?! Чем занималась?

— Богатый дом… был, — с трудом отвечаю я. Напросилась помочь в свободное время — и вот, сижу с иголкой и ниткой, только пальцы колю. — Особо ничего и не делала.

— Странно, голова-то у тебя светлая, — качает головой гойда Самилла. — Ох, бедолага. А ну-ка, смотри, как надо…

Но ещё больше секретов скрывало моё собственное тело, тело, которое я всегда воспринимала отвлечённо, отстранённо, словно красивую хрупкую вещицу, вазу или фигурку-безделушку, данную мне во временное пользование строгим придирчивым владельцем. Оно оказалось куда более строптивым: волосы путались от самоварного дешёвого мыла, то и дело на прежде идеально гладкой коже предательски прорастали какие-то волоски, ногти подпиливать тоже приходилось самой, как и следить, безрезультатно, увы, чтобы тонкая кожа вокруг них не лохматилась цыпками. Без хитрых зелий целительницы Сантимы женские дни продолжались не один день, а зачастую все пять, и в это время у меня ныли ноги и болел живот. Я вообще не умела болеть, даже в детстве болячки и хвори, как правило, обходили меня стороной, а в замке Бэкхеймов к моим услугам всегда была опытная целительница с доступам к самым лучшим из известных средств. Здесь же целитель был по макушку и выше занят лечением детей, как и от тех болячек, с которыми их доставляли в Арлекс, так и от регулярно получаемых уже в наших стенах царапин, синяков, ссадин и прочих мелких бытовых травм непоседливых, дерзких и отчаянных созданий Изначального, так что взрослые, пока совсем не припечёт, предпочитали лечиться своими средствами. Первым делом, посетив Врантон, я закупилась не только одеждой и средствами для ухода за собой, но и разными травками и отварами. Впрочем, это не спасало от ноющей боли в мышцах после особо напряженных дней, ежефазных болей и прочего. О, ужас, этот насморк! Кажется, я на суде, ожидая приговора, так не мучилась, как с заложенным носом.

И всё же эта новая жизнь была прекрасна, и я не жалела, совершенно не жалела… ни о чём, кроме, разумеется одного. Но я сделала выбор, приняла решение, и более мне не оставалось ничего, кроме как день за днём, фаза за фазой, вырывать из себя воспоминания, скорее горькие, нежели радостные, как терпкий запах полыни. Вот только почему-то ароматы моих изысканных духов, оставшихся на полочке купленного для меня Соделем Бэкхеймом секретера, забылись раз и навсегда, а запах полыни преследовал меня постоянно — и в учебных классах, и в собственной комнате, зимой и даже во сне. И, сворачиваясь клубком на постели — не самой мягкой, под одеялом — не самым тёплым, я понимала, насколько всё это не важно, всё равно «то самое», то самое — самое важное, нельзя было купить ни за какие деньги. Контрабандой пронесённые в сны воспоминания о своей единственной обречённой на неудачу любви, о поцелуях и ласках, выпрошенных, вымоленных у судьбы, отдавали полынным привкусом горечи во рту, в уголках глаз. Мне оставалось только надеяться, что со временем они поблекнут, а потом и вовсе растают без следа, и я перестану ждать того, кого никогда уже не увижу.

Магистр Эйгон приезжал ко мне несколько раз, а ещё — писал, но во время эти коротких, деловых по сути встреч, в его ёмких сухих письмам об Авертере Бэкхейме не было сказано ни слова. И я молчала, не поднимая больную для себя тему. А где-то полгода спустя, когда мне исполнилось двадцать три года, твёрдо сказала себе, что новую жизнь надо начинать по-настоящему. Я получила работу и многое другое, о чём говорила когда-то магистру, не очень-то веря в то, что мои мечты могут сбыться, но вот о создании семьи, о браке и детях, речь пока не шла. Вокруг меня было не так уж много мужчин, но один из них, учитель словесности, гойдел Самук Грай, был со мной так любезен с самого начала… Хороший человек, приятный на вид мужчина старше меня лет на десять, бездетный вдовец. Разумеется, прошлого моего он не знал, я, недолго думая, тоже представилась вдовой — в чём-то это было даже похоже на правду. Обманывать было неприятно, но и чувствовать себя изгоем на новом месте не хотелось. Невольно я снова и снова вспоминала тот момент, когда мы сидели с Авертером в камере, обнявшись, и рассказывали друг другу самое светлое и самое страшное, его руки, мягко поглаживающие меня на спине и ничем не объяснимую уверенность в том, что я могу доверять ему целиком и полностью, обнажиться не только внешне, легко и привычно, но и внутренне.

Я не решилась тогда спросить его о том, что он мог бы счесть «самым светлым» в своей жизни. Возможно, потому, что была уверена, что не имею никакого отношения к этому моменту — а получить очередное подтверждение вопиющей неравноценности наших чувств было бы так больно…

С гойделом Самуком Граем откровенничать и обнажаться не хотелось, но он казался хорошим человеком, скромным и неглупым, и в его почти робких взглядах на меня сквозило благоговение. Он радостно бросался помогать новенькой по любому поводу, то и дело дарил небольшие подарки и ухаживал с подкупающей деликатностью, не реже раза в неделю приглашая меня то на врантоновскую ярмарку, то на прогулку по лесу до маленькой юркой речки, не имеющей даже названия. Сначала я воспринимала эти ухаживания настороженно, но, оказавшись несколько раз наедине со своим новым поклонником, немного расслабилась — очевидно, если ты считаешься приличной женщиной и рядом с тобой просто порядочный мужчина, всё происходит немного иначе, чем я привыкла. Мой насыщенный жизненный опыт оказался довольно однобоким — и это было одним из самых приятных открытий. Постепенно коллеги по приюту святого Арлекса начали весьма недвусмысленно намекать, что не стоит упускать такого хорошего, интеллигентного — совсем как ты, гойда Римия! — мужчину. Сначала я просто улыбалась, делала вид, что смущаюсь от этих разговоров, но раз за разом они повторялись, и вот, спустя почти одиннадцать солнечных фаз после нашего с Самуком знакомства, я вдруг подумала, что стоит попробовать. Подумала без особой эйфории, но уже почти и без сожаления. Отпросилась пораньше к себе, отговорившись головной болью, упала на кровать и задумалась, вспоминая, проживая заново всё случившееся.