Женщина в жизни великих и знаменитых людей
Шрифт:
Вместе с братьями Шлегелями [76] мы погружаемся в самый омут романтизма, этого странного, ничем не объяснимого поветрия, которое, как корь, пережили все народы, которое пережили и мы во времена Карамзина и Жуковского, но которое самое глубокое выражение нашло в Германии на рубеже прошлого и нынешнего столетий. Удивительное это было время. Люди не хотели мириться с настоящим. Окружающая обстановка была им в тягость, как все, что носило на себе печать будничности, и так как избавиться от нее нельзя было, то они создали особый мир, чуждый нашим законом, населенный людьми с другими идеями, понятиями, чувствами. Этот мир и поэзия сливались воедино. Действительность окрашивалась в самые причудливые краски. Долой обычные отношения между людьми, продиктованные проповедниками узкой морали и сухого келейного представления о бытии! Мысль свободна, чувство само себе закон и люди — цари, владения которых составляет вся вселенная…
76
Брандес. «Главные течения литературы XIX столетия», 1881 г. Пер. В. Неведомского. — Шерер. «История немецкой литературы», ч. 2 «Романтическая школа». Пер. Неведомского. — Геттнер «История всеобщей литературы XVIII в.»,т. III. — Корш. «Всеобщая история литературы», т. 4.
Если бы нужно было охарактеризовать Фридриха Шлегеля (родился в 1772, умер в 1829 году) как одного из самых ярких представителей и творцов романтического направления в литературе, то, кажется, следовало бы привести слова орла из его стихотворения «Гармония жизни»:
Я с детских лет привык без страха Парить к безоблачным странам, Я презираю узы праха, Я близок силою к богам. Я мчусь в селение святое, Когда слабеет жизнь моя, И, гордо разорвав земное, Как феникс, возрождаюсь я. [77]77
Пер. А. Ротчева.
Шлегель действительно «возносился» к богам, то есть отрывался от пут повседневной жизни, чтобы жить и мире грез, исполненных самых причудливых очертаний. Он презирал обыкновенных людей, был атеистом, считал себя высшим существом. Нужно ли говорить, что в любви он отрицал всякие грани и, как истинный сын романтического периода, не только преследовал свободу чувства, но и был самым послушным адептом собственной проповеди в жизни. Время было такое: Шиллер вступал тогда в любовную связь с Шарлоттой Кальб, в семействе которой поместил своего друга Гельдерлина, лишившегося места вследствие любовной связи с хозяйкой дома, которая, расставшись с молодым поэтом, тотчас сделалась любовницей Жан Поля (жена Шлегеля называла ее в шутку Jeanette-Pauline). [78]
78
Вот удивительное стихотворение Шиллера (оно изуродовано и переделано в обыкновенных изданиях, Брандес приводит его в первоначальном виде), написанное под влиянием любовной связи с Шарлоттой Кальб: «Отчего эта дрожь, этот невыразимый страх, когда твоя рука ласково обнимает меня? Не оттого ли, что клятва, которую нарушают даже одни сердечные волнения, наложила на тебя чужие оковы? Не оттого ли, что обычай, который законы считают священным, освятил тягостную ошибку случая? Нет, я бесстрашно восстаю против союза, о котором сожалеет краснеющая от стыда природа. О, не дрожи, твоя клятва была клятвой грешницы: клятвопреступление есть благородный долг кающихся! сердце, которое ты отдала перед алтарем, было мое; ведь небо не шутит с человеческими радостями». То же самое, как замечает Геттнер, говорит Дон-Карлос: «Права моей любви старше, чем формула перед алтарем».
Шарлотта тогда писала своему новому любовнику: «Приманка соблазна! Прошу вас, отложите в сторону эти жалкие мелочи и не тревожьте вашего сердца и вашей совести. За наши натуральные влечения и без того уже достаточно забрасывают нас камнями. Я никогда не изменю моего образа мыслей об этом предмете. Я не понимаю этого рода добродетели и ради вас не могу никого признать в этом отношении безупречным. Наша земная религия есть не что иное, как развитие и сохранение сил и задатков, полученных нами вместе с жизнью. Живое существо не должно допускать никакого принуждения, но также и никакой покорности, которая не основана на справедливости. Предоставьте делать, что хотят, тем, кто смел, силен и зрел и кто сознает свою силу; но человечество и наш пол бедны и жалки. Все наши законы суть плоды самой жалкой бедности и нужды и только редко плоды мудрости. Любовь „же не нуждается ни в каких законах“».
Так писала Шарлотта Кальб Шиллеру, так писал Шиллер Шарлотте Кальб, так писал Виланд своей возлюбленной Ларош, с которой мы сейчас познакомимся; так, может быть, писал и Гёте своей Христине Вульпиус, с которой прожил много лет, прежде чем назвать ее женой перед лицом Бога. Недаром Жан Поль, приехав в Веймар, средоточие тогдашнего увлечения романтизмом, а вместе с этим и превратных понятий о свободной любви, воскликнул с умилением: «Ах, здесь есть еще женщины! Здесь все революционно, смело и законные жены ничего не значат». [79]
79
Чтобы составить понятие о сумасбродствах лучших людей того времени, смешивавших поэзию с действительностью, достаточно упомянуть о любви поэта Гарденберга к 12-летней девочке Софии фон-Кюн. Девочка эта поражала своей детской прелестью и развитым умом. Через год после того, как Гарденберг сделался женихом Софии, девочка заболела, выздоровела, но потом заболела еще более опасно. Ее повезли в Иену для операции. Гарденберг часто приезжал в Иену, где познакомился с Ф. Шлегелем и Фихте, философией которого увлекся и вывел из нее заключение, что София не должна умереть, так как мир и обстоятельства должны подчиняться человеку. Но София не поправлялась, несмотря на всю глубину идеи, положенной в основание философской системы Фихте. Софию перевезли в деревню, где она умерла через два дня после того, как отпраздновала 15-ю годовщину. Гарденберг оказался, по его же словам, в роли игрока, который все ставит на последнюю карту и видит, что карта побита. Одно время он хотел умереть силою своей воли, потом готовился к самоубийству, но в конце концов нашел утешение в поэтическом творчестве.
Но если Гёте, Шиллер, Жан Поль, Виланд были сторонниками революции в области любовного чувства, то Ф. Шлегель был ее застрельщиком. В своих критических статьях и романах он не только высказывал свободные взгляды на роль женщины, но и подвергал резкой насмешке положение, в которое ставят ее общественные предрассудки. Он издевался над браками, в которых муж и жена живут, взаимно друг друга презирая, браками, в которых муж ценит в жене только ее пол, а она в нем только его общественное положение, оба же они видят в детях свое произведение и собственность.
Это был истинный революционер в области женского вопроса. «Для него, — говорит Брандес, — разговор шел о нравственной и умственной эмансипации женщин. Ум и образование в соединении с одушевлением были те свойства, которые в его глазах делали женщину достойной любви. Над общепринятым понятием о женской натуре он смеялся. С горечью говорил он о глупости и низости тех мужчин, которые требуют от женщины невинности и отсутствия образования; этим только заставляют женщин притворяться, а притворство есть лишенное невинности притязание на невинность. По его мнению, настоящая невинность может очень хорошо уживаться в женщине с образованием; что прекрасное и благородное свободомыслие будто бы приличествует женщинам менее, чем мужчинам, это не более как одна из многочисленных всеми повторяемых нелепостей, пущенных в ход Жан Жаком Руссо. „Надетые на женщину оковы рабства суть язвы человечества…“ Шлегель говорит, что его высшая литературная цель заключается в том, чтобы, по наивному его выражению, „положить основание нравственности“. За главный нравственный двигатель в людях он считает оппозицию против положительного законодательства и против условных прав».
Шлегель и Доротея Мендельсон
Какими ни странными кажутся теперь взгляды Шлегеля, не признававшего никаких границ для чувства, которому давался только страж в виде образованной мысли, но еще более странно то, что Шлегель, как сказано, осуществлял на деле свои свободолюбивые воззрения. Это особенно ярко видно из его отношения к двум знаменитым женщинам того времени: Доротее, дочери философа Моисея Мендельсона, и Каролине, дочери известного геттингенского богослова Михаэлиса.
Когда Шлегель встретился с Доротеей, она уже была замужем за банкиром Вейтом, которому отдала руку по просьбе родителей, но к которому не чувствовала никакой привязанности, так как вся жила в мало родственной ее мужу области мысли и чувства. Живая, остроумная, широко образованная, она принадлежала к кружку гениальных женщин, в котором законодательствовала Рахиль фон Фарнгаген. Она была старше поэта (ему было 25 лет, а Доротее 32 года), не отличалась красотой, обладала резкими чертами лица, как мужчина; но это не помешало ей приковать к себе поэта сильным умом и любовью к искусству, поэзии и философии. В 1798 году она развелась с мужем и уехала к Шлегелю в Йену. Нужно ли говорить, что о браке и речи не было, о браке, который Шлегель назвал в своих статьях искусственным, так как «государство, по своей испорченности, старается поддерживать его силой, уничтожая таким образом возможность заключения настоящих браков». [80]
80
Философ Шлейермахер, друг Шлегеля, очень интересовавшийся его отношениями с Доротеей, не разделял этого взгляда, но находил вполне естественным брак вчетвером и товорил, что «могли бы состояться вполне удовлетворительные браки, если бы взяли три или четыре пары и позволили всем обменяться местами.»
Сама Доротея, смотревшая на брак как на акт печальной необходимости, первая восстала бы против этого. «Соединить по-мещански нашу судьбу, — писала она, — никогда не было нашим намерением, несмотря на то что я давно уже не считаю возможным, дабы что-либо могло разлучить нас, кроме смерти. Однако, хотя мне и противны всякие соображения о том, что будет, я все-таки действовала бы согласно с требованиями минуты и разбила бы самые дорогие для меня идеи, если бы ненавистная мне церемония была единственным средством связать нас навсегда».
Чтобы познакомиться с отношением Шлегеля к Доротее и, кстати, составить полное понятие об их умственной и душевной жизни, достаточно познакомиться с романом Шлегеля «Люцинда», в котором поэт вывел и себя, и возлюбленную. Этот роман произвел большое впечатление и вызвал целую бурю негодования в Германии, так как высказанные в нем мысли совершенно противоречили общественным понятиям, созданным целым рядом веков. Достаточно сказать, что Шлегель выставляет в нем гетер идеалом высшего развития и общечеловеческой образованности и объявляет борьбу устарелым взглядам. Он вывел в романе не только себя и Доротею, но и некоторых из своих современников, которые, как Шлейермахер, вполне разделяли его воззрения.