Чтение онлайн

Вскоре после этого Вольтер поехал в Лондон, где присутствовал на торжественных церковных похоронах артистки Сиддонс, что дало ему повод сравнить Францию и Англию по степени толерантности. Величественные похороны Ньютона, гроб которого несли шесть герцогов и шесть графов, также произвели на него сильное впечатление. Он негодовал против французского правительства, которое не признавало еще культа гения. Если бы только он мог предчувствовать, что его собственные похороны будут еще более блестящими, чем погребение Ньютона, то, конечно, у него не хватило бы столько негодования против Франции и ее правительства. Но он не знал и поэтому, вернувшись на родину, обрушился там на власть имеющих со всей силой могучей сатиры. Вполне естественно, что ему опять пригрозили Бастилией. И вот, чтобы избавиться от этой опасности, Вольтер уехал из Парижа и под ложным именем поселился в Руане. Там именно сошелся он с маркизой дю Шатле, которую, как сказано, он называл «божественной Эмилией» и которая, как мы сейчас увидим, имела огромное влияние на всю его дальнейшую жизнь и писательскую деятельность.

С маркизой дю Шатле Вольтер встретился при исключительных обстоятельствах. Находясь в вечном страхе быть узнанным и отправленным в Париж, где его уже ждала Бастилия, он никуда не выходил из дому и вел жизнь настоящего отшельника. Однажды в лунную ночь он все-таки решился выйти на прогулку. Возвращаясь домой в свою скромную квартиру, он заметил недалеко от нее нескольких человек, которые, по-видимому, кого-то поджидали. Они делали угрожающие жесты своими палками, и Вольтер невольно вспомнил случай из своей жизни, происшедший с ним в Париже и наполнивший его сердце ненавистью к сливкам дворянства. Это была знаменитая выходка герцога Роган-Шабо, который приказал своим слугам поколотить Вольтера на улице за то, что тот задел его в памфлете. Физически слабый поэт едва не умер тогда под ударами усердных слуг, и вполне понятно, что, увидев теперь мужчин, вооруженных палками, почувствовал, что душа его уходит в пятки. Не решаясь войти в свою квартиру, он стал думать, куда бы бежать, как вдруг новое зрелище привлекло его внимание. Стройная амазонка с развевающимися перьями на шляпе ехала в сопровождении кавалера и остановилась у дома, в котором он жил. Ее появление испугало, по-видимому, группу мужчин с палками, и они разошлись. Ободренный этим, Вольтер вышел из своего укрытия и поклонился даме, которую мог считать своей спасительницей.

При волшебном сиянии луны женщина эта могла показаться поэту поистине божественной, и это первое впечатление врезалось в его память навсегда. Она действительно явилась его спасительницей. Войдя к нему, прекрасная незнакомка рассказала, что, узнав в Париже от друзей о его пребывании в Руане, где ему постоянно грозит опасность быть открытым, она прискакала на коне в Руан, чтобы предложить ему помещение в своем замке. Ее муж, которым оказался сопровождавший ее кавалер, относился с таким же уважением к поэту и решился ограждать его от всяких насильственных мер со стороны правительства. Нечего и говорить, что Вольтер с радостью принял предложение и много лет провел в их замке. Впоследствии он жил в полуразрушенном замке Сирей, который при его содействии был опять превращен в жилое помещение. Вольтер уже мог в это время оказать денежную поддержку, так как, благодаря подписке на его «Генриаду» в Англии, а также благодаря многочисленным удачным операциям, у него оказалась ежегодная рента в 80 000, а по другой версии — даже в 150 000 ливров.

Пятнадцать лет провел он со своей подругой в этом замке, которому придал характер настоящего волшебного уголка, и время это совпало с высшим подъемом его творческой деятельности, так что влияние дю Шатле можно считать благотворным для всей его литературно-общественно-философской карьеры. Там, в уединенном уголке, он мог основательно обдумать впечатления, вынесенные из свободной Англии, и, претворив их в собственные убеждения, выступить со всей силой мощного таланта против разъедающих зол тогдашнего общественно-политического строя во Франции. Он ополчился против тиранов, хотя признавал Бога и короля, и восстановил против себя целую армию врагов — королей, парламентских советников, священников, артистов, писателей. Его сочинения не раз сжигались публично рукой палача в Париже, Берлине, Женеве. Гонения не достигали цели, так как беспокойная натура его только окрылялась после каждого насильственного шага и в своей беспощадной борьбе за людей и человечество он иногда казался даже противникам одним из священных рыцарей, присланных на землю для высокой миссии служения добру. «Да, — восклицает Карлейль восторженно, говоря о Вольтере, — этот человек пришел на землю не для того, чтобы прославить ваши сухие кучи и счастливых петухов, которые в них роются, а для того, чтобы метать молнии и в одно прекрасное время произвести в мире пожар».

Таков был человек, с которым Эмилия дю Шатле отважилась заключить союз тесной дружбы. Несмотря на то что она обладала крупными знаниями и по образованности стояла на высоте века, в ее мировоззрении замечалась романтическая струя. «Она немножко пастушка, — сказал про нее однажды Вольтер, — правда, пастушка в бриллиантах, с напудренными волосами и в огромном кринолине». Вольтер не мог любить всей силой существа, но он, несомненно, питал к ней глубокую привязанность, и этому, вероятно, нужно приписать то, что пятнадцать лет, проведенные с ней, были временем расцвета его творчества. После разлуки с ней он только один раз сумел подняться до прежней высоты вдохновения — в «Танкреде». Недаром он называл Сирей «земным раем» и в 1733 году писал:

Вольтер и затерян!

Маркиза хорошо понимала характер великого поэта и, зная, что значит иллюзия в жизни человека, писала в статье «О счастии»: «Не надо разрушать блеск, который иллюзия бросает на большую часть вещей, а наоборот, ему нужно придать поэтический оттенок».

Была ли красива Эмилия? Современники отзываются неблагоприятно о ее наружности. Маркиза Креки, кузина дю Шатле, старается выставить ее совсем некрасивой женщиной. «Она, — рассказывает маркиза, — была крепкого телосложения, лихо ездила верхом, охотно играла в карты и пила крепкое вино. У нее были ужасные ноги и страшные руки. Кожа ее была груба, как терка. Словом, она представляла собой идеального швейцарского гвардейца, и совершенно непонятно, как это она заставила Вольтера сказать себе столько любезных слов».

Единственно, что можно сказать в пользу ее наружности, — это то, что она была очень стройна. По временам она со своими неподвижными глазами и длинным лицом напоминала привидение; но та же Эмилия, когда она мчалась на своем быстром коне по горам и долинам, казалась плодом поэтического воображения. Она родилась в 1706 году, получила серьезное научное образование, понимала по-латыни, знала геометрию и философию. «Каждый год, — замечает одна язвительная современница, — она производила смотр своим принципам из боязни, как бы они не ускользнули от нее».

С большим удовольствием занималась она естественными науками и перевела сочинения Ньютона на французский язык. Маркиз дю Шатле женился на ней, конечно, не из любви и не из жадности, так как Эмилия де Бретейль была бедной девушкой. Супруги жили так, как жили вообще во времена регентства, когда признаком хорошего тона считалось, чтобы муж находился в одном месте, а жена — в другом. Он волочился за оперными артистками, она завладела сердцем герцога Ришелье. Все эти грустные истории были забыты, когда летом 1733 года она сошлась с Вольтером и «остепенилась». Поэту было в то время 39 лет, а маркизе 27.

Жизнь возлюбленных в Сирее подробно описана современниками и современницами Вольтера. Покои в замке были обставлены с волшебной роскошью. Мраморные статуи, бронза, серебро, драгоценные каменья — все это приковывало к себе внимание на каждом шагу. Особенно роскошно были обставлены комнаты самой «божественной Эмилии», напоминавшие сказку из «Тысячи и одной ночи». Немало сплетен передавалось о них в парижском обществе, но что им было до этого за дело? Они работали усердно, каждый для себя, и в этом, по-видимому, была цель их существования. Маркиза даже ночью решала геометрические задачи, а Вольтера приходилось иногда по 3–4 раза звать к обеду, о котором он совершенно забывал за письменным столом. Потом, за шампанским, живший в нем демон превращался в ту полусмешную, полузлую «обезьяну», которую видели в нем его враги. Он начинал рассказывать всякие истории, декламировал стихи, шумел, язвил, издевался и, как выразился один его современник, «стоя одной ногой в могиле, другой делал в воздухе веселые движения». Все время, однако, он оставался «королем Вольтером». Камердинер стоял за его креслом во время обеда, слуги подносили ему блюда и вина, «как пажи дворянам короля». По временам он только поворачивал свою некрасивую голову, чтобы сказать: «Позаботьтесь-ка о маркизе!»

И так проходили все вечера, пока какая-нибудь литературная ссора, какая-нибудь враждебная рецензия на его новую книгу не вызывала морщин на его лбу и еще больше на лбу маркизы. В этих случаях обеды возлюбленных напоминали трапезы Полифема в его мрачной, ярко-красной от огня очага берлоге. Только постепенно после этого прояснялось небо над Сиреем, и в замке начиналось дикое веселье, невольно заставлявшее вспоминать шабаши ведьм.

Так шла жизнь в Сирее. Говоря вообще, там было довольно скучно. Визитеры, для которых «божественная Эмилия» могла бы петь своим «божественным голосом», а Вольтер делать пунши, наезжали редко. Маркиз дю Шатле, иногда посещавший замок любовника своей жены, по обыкновению ворчал, был недоволен и скоро уезжал. Лавровые венки также не всегда получались из Парижа. Часто случалось, что Вольтер и Эмилия подолгу оставались во дворце одни. Однажды — это было в 1734 году — однообразие было нарушено неожиданным обстоятельством: Вольтеру сообщили, что его арестуют, и он бежал в Голландию. В отчаянии Эмилия писала своему другу д'Аржантайлю: «Сто пятьдесят миль отделяют меня от вашего друга, и вот уже двенадцать дней, как я не получала никаких известий о нем. Прощение, прощение! Но мое положение ужасно! Еще две недели тому назад я не могла без горя провести вдали от него два часа; затем я посылала ему записки из своей комнаты в его комнату, а теперь мне неизвестно, где он и что он делает, я не могу даже воспользоваться печальным утешением, которое доставило бы мне возможность разделить его несчастье!»