Чтение онлайн

Страсть Виланда и Софии Ларош, лишенная устоев нравственной святости, вскоре погасла. Любовники разошлись, но остались друзьями, что составляет характерную черту в отношениях романтиков к женщинам. Якоби записал момент встречи возлюбленных спустя долгое время после разлуки. Это очень интересный момент. «Вскоре, — пишет он, — услышали мы шум экипажа. Взглянув в окно, мы увидели, что это он (то есть Виланд). Г-н Ларош бросился вниз по лестнице к нему навстречу, я вслед за ним, и мы встретили друга по ту сторону двери. Виланд был взволнован. В то время, когда мы с ним здоровались, сошла вниз г-жа Ларош. Виланд только что с некоторым беспокойством осведомился о ней, видимо сгорая нетерпением ее увидеть.

Вдруг он взглянул на нее, и я ясно видел, как он вздрогнул. После этого он повернулся в сторону и, бросив шляпу на землю, кинулся к Софии. Все это сопровождалось таким необыкновенным выражением во всем существе Виланда, что я был потрясен до глубины души. София пошла навстречу другу своему с раскрытыми объятиями; но он., вместо того чтобы упасть в ее объятия, схватил ее руки и, наклонившись, спрятал в них лицо. София, с небесным выражением на лице, наклонилась над ним и сказала голосом, которому не способны подражать никакие Клероны и Дюбуа: „Виланд… Виланд… о, да… вы… вы все тот же, милый мой Виланд!“ Пробужденный этим трогательным голосом, Виланд несколько выпрямился и, взглянув в плачущие глаза своей подруги, упал лицом к ней на плечо. Никто из окружавших их лиц не мог удержаться от слез. У меня они текли по щекам, я рыдал. Я был вне себя и до сих пор не знаю, как кончилась эта сцена и как мы вместе вошли в зал».

Любовник, плачущий на плече своей бывшей возлюбленной в присутствии ее мужа, между тем как друзья обоих обливаются горькими слезами, — да, только романтизм с его вычурностями, бреднями и оторванностью от почвы мог вырастить такое странное, дикое, неестественное явление.

Чтобы покончить с германскими поэтами, нам лишь остается сказать только два слова о Клопштоке, об этом видном представителе германского классицизма, авторе «Мессиады», бывшем для немецкой поэзии тем же, чем сделался впоследствии Карамзин с своею «Бедною Лизою» для нашей поэзии. Он жил задолго до начала романтического направления в германской литературе (родился в 1724, умер в 1803 году), и поэтому отношения его к женщинам были чужды бесшабашной распущенности, которую романтики хотели насильно вдвинуть в рамки идеи. Характерны эти отношения только тем, что дают понятие о поэте-неудачнике в области страстного воздыхательства. Он много любил, но все его любовные похождения оканчивались неблагополучно. Когда жена его умерла от родов, он влюбился в Сидонию Дидрих, которая, отказав ему, вышла за капитана Кенига и также умерла от родов. Влюбчивый Клопшток искал утешения в любви Сесилии Амброзиус, и некоторое расположение, которое она оказывала ему, как будто давало ему надежду на то, что утешение будет найдено; но в конце концов и оно оказалось обманчивым. Опечаленный, с разбитым сердцем, он вдруг встретил живое участие со стороны Иоганны Винтем, но она была замужем и давно уже сделалась матерью четырех детей. До глубокой старости прожил он в бесплодных исканиях, пока не умер муж Иоганны и он, наконец, мог связать свою «судьбу» с ее судьбою. Может быть, именно этими постоянными неудачами и объясняется его мистическо-религиозное миросозерцание, нашедшее полное отражение в его крупнейшем произведении — «Мессиаде». Неудачи в любви, как и удачи, имеют свои хорошие и дурные стороны. В настоящем случае они имели только хорошие.

Ни один поэт в мире не пользовался при жизни таким значением, как Вольтер. Это не была знаменитость, внушающая уважение потому, что она — знаменитость. Это был полубог. Перед ним преклонялись, как перед высшим существом; его слово имело больше веса, чем слова всех высокопоставленных особ, не исключая короля и министров; к нему ездили на поклонение почитатели его таланта, как правоверные мусульмане к святилищу Мекки. Если бы нужно было в нескольких словах охарактеризовать роль и значение Вольтера не только во Франции, но и во всем культурном мире конца прошлого столетия, то лучше всего было бы привести письмо Фридриха II Прусского, приглашавшего его в свои владения. «Вы, — писал король, — подобны белому слону, из-за обладания которым ведут войны персидский шах и великий могол; тот, кто его получит в конце концов, увеличивает свои титулы указанием на то, чем он владеет. Когда вы приедете сюда, вы увидите в начале моих титулов следующее: „Фридрих, Божьей милостью король Прусский, курфюрст Бранденбургский, владелец Вольтера“».

Что при таких условиях Вольтер пользовался большим расположением у женщин, понятно само собой. Этому нисколько не мешало его безобразие, известное всему миру. Первой женщиной, встретившейся ему на пути, была знаменитая куртизанка Нинон де Ланкло. Однако склонность, которую она питала к поэту, не могла дурно отразиться на нем, так как Вольтеру было в то время всего десять лет, а ей восемнадцать. Она, вероятно, предчувствовала, что из мальчика выйдет знаменитый человек, и когда ее последний поклонник, известный аббат Шатонеф, крестный отец Вольтера, представил ей ребенка, она подарила ему 2000 франков на приобретение книг, с помощью которых он мог добиться знаменитости.

Первый успех в области поэзии улыбнулся Вольтеру также рано. Когда ему было семнадцать лет, он написал оду в честь дофина и подарил ее старому отставному офицеру, который выдал ее при дворе за свою и за это в награду получил пенсию. Имя настоящего автора, впрочем, вскоре обнаружилось, и молодой поэт сразу сделался завсегдатаем высшего света. Он был ежедневно гостем в кружках герцога Вандомского и принца Конти, вследствие чего получил прозвище confident des princes. К этому времени он закончил свое образцовое произведение «Эдип», написанное по образцу трагедий Софокла. К его величайшему удивлению, однако, оно не было поставлено на сцене Французского театра, так как в нем не оказалось требуемой уставом театра любовной сцены. Тогда он представил его в Академию, чтобы получить премию на конкурсе, но и премию получил автор какого-то посредственного произведения. Оскорбленный, негодующий, молодой поэт (тогда его еще звали Аруэ; дворянское имя Вольтер он присвоил себе позднее) написал несколько язвительных стихотворений против Французского театра и Академии, но отомстил этим не столько им, сколько себе, так как принужден был бежать от грозившей ему тюрьмы.

Убежище нашел он в Гааге у французского посланника, где, чтобы не умереть с голоду, занялся составлением анонимных эпиграмм и анекдотов, в которых осмеивались сильные мира сего. При этом помогала ему одна дама, некая Дюнуйе, вместе СО своей прекрасной дочерью. Вольтер влюбился в эту дочь и, несмотря на свое безобразие, встретил с ее стороны взаимность. Однако жениться на ней ему не удалось: помешали родственники девушки, которая вскоре после того вышла замуж за некоего Винтерфельда. Не найдя уголка своему оскорбленному чувству и в Гааге, Вольтер вернулся в Париж, где тотчас же его заподозрили в составлении язвительных стихотворений на умершего короля и регента. Вследствие этого его посадили в Бастилию, где он и оставался целый год без чернил и бумаги. Несмотря на это, он написал там свою знаменитую «Генриаду», вернее, не написал, а заучил стихи наизусть. На бумаге увековечил он ее уже после того, как его освободили из заключения.

Когда он вышел из тюрьмы, друзья встретили его с восторгом. Сам регент осыпал его знаками милости и на аудиенции уверял, что будет отныне заботиться, чтобы он был сыт и имел порядочный угол. Вольтер ответил с улыбкой:

— Мне будет очень приятно, если ваше высочество дадите мне пропитание; но что касается казенной квартиры, то нет уж, увольте, если, конечно, она по-прежнему будет в Бастилии.

Прежние приглашения в великосветские дома возобновились. Между прочим, он посетил дворец герцога Бетюнского, средоточие тогдашней умственной и аристократической знати. Там он познакомился с ученейшей женщиной Франции, г-жой Дасье, урожденной Лефебр, которая перевела Гомера и писала книги на латинском языке, служившие дофину для учения. Благодаря ей, вероятно, Вольтер проникся уважением к ученым женщинам. К этому же времени относится его склонность к баронессе де Рюпельмонд. Она предложила посетить ее в Голландии, и он, конечно, поехал, следствием чего явилось стихотворение, в котором он сравнивал ее с Уранией — прообразом женского совершенства в греческой мифологии. Он тогда еще не предчувствовал, что ему придется встретиться с другой Уранией, которая будет достойнее называться Уранией, — с маркизой дю Шатле, прославленной им под звонким именем «божественная Эмилия».

Впрочем, еще до знакомства с маркизой дю Шатле Вольтер встретился с двумя актрисами, с которыми сблизился, а потом полюбил. Имя одной из них осталось неизвестно потомству. Зато известна сцена из жизни Вольтера, в которой она приняла участие. Он окончил тогда свою трагедию «Артемиза» и главную роль поручил красивой, но бездарной артистке. При постановке на сцене трагедия после второго акта была освистана. Это привело знаменитого уже в то время поэта в сильнейший гнев. Он бросился на сцену Французского театра и обратился к публике с речью, в которой то умолял, то требовал пощадить хотя бы последний акт его произведения. Его слова были встречены громким смехом и свистом, пока, наконец, часть публики не узнала, что перед ней сам автор «Эдипа». Свист, тотчас же уступил место рукоплесканиям, и последний акт был спасен. Тем не менее Вольтер был слишком оскорблен происшедшим и больше уже не ставил «Артемизы». Неуспех он приписал исключительно любимой, но лишенной таланта актрисе, а этого было достаточно, чтобы она потеряла в его глазах прежнее обаяние и сделалась Предметом отвращения. Больше с тех пор он не встречался С ней.

Не так обстояло дело с другой артисткой, которая была так же талантлива, как и прекрасна, с Адриенной Лекуврер. Привязанность поэта к этой прелестной, но несчастной женщине длилась долго, хотя и она не была лишена горьких случайностей, сыгравших большое значение в жизни Вольтера. Таким стало большое торжество у президента Демезона, богатого покровителя бедных знаменитостей. Дача его была великолепной, выстроенной тем Мансардом, который изобрел мансарды. На сцене в этом доме должна была выступить Адриенна Лекуврер в новой пьесе Вольтера, и приглашения были разосланы отборнейшей части парижского общества. Все с нетерпением ждали поднятия занавеса, как вдруг с Вольтером приключился припадок горячки. Врачи установили, что у него черная оспа, и в одну минуту гости поднялись с мест и бросились к выходу. Никто не остался в чудном здании Демезона, кроме Адриенны Лекуврер, которая самоотверженно ухаживала за больным поэтом и поставила его на ноги. Дружба между Вольтером и Адриенной перешла после этого в нежную любовь. Бедная, она не предчувствовала, что всего через несколько лет Вольтер заплатит ей такой же любовью, но только при ужасных обстоятельствах, которых она и представить себе не могла.

Останавливаться ли подробно на жизни Адриенны? Она не сложна и известна всем. Артистка эта сделалась знаменитой больше благодаря своей трагической любви к графу Морицу Саксонскому, чем благодаря своему таланту. Дело в том, что легкомысленный сын короля, находясь в связи с артисткой, завязал также сношения с двумя другими дамами, и одна из них отравила бедную Адриенну, послав ей пропитанный ядом букет (по другой версии, она ей послала коробку конфет). Артистка умерла в одиночестве, покинутая всеми. Один только Вольтер явился к ней в последнюю минуту, закрыл ей глаза и присутствовал на ее похоронах. Артисты и артистки отлучались тогда от церкви и хоронить их, как прочих смертных, нельзя было. Без всякой церемонии, без свеч, ладана, даже без гроба, а просто закутанной в холст наподобие пакета знаменитая покойница была положена на наемные дроги и погребена на берегу Сены. Вольтер был возмущен этим и написал апофеоз, который остался прекраснейшим, истинно нерукотворным памятником Адриенне Лекуврер.