Чтение онлайн

Бесценная информация, о которой я раньше и не догадывалась.

Есть только несколько моментов, портящих всю картину предложения Татьяны.

Неизвестно, когда вернется Романов. И посчитает ли он нужным вообще что-то делать для меня. Проверять, ровно, как и просить его мне не хочется. Я ощущаю лишь острое присутствие этого человека в своей жизни. Невидимое присутствие, но слишком явственное, чтобы его не замечать.

Мы не придумываем правила. Это давно сделали за нас. Мы либо следуем им, либо нарушаем. Но даже нарушения давно исследованы и изучены. И тоже пройдены. Глупо надеяться, что осталось еще что-то новое, чего никогда не совершали до нас.

Дни выматывают так, что по ночам у меня не остается сил о чем-то думать. Или делать. Я лежу и смотрю в идеально-ровный потолок, отмечая про себя перепады света и теней от освещения улицы. Кастанеда называл это отсутствием внутреннего диалога. Один из первых и очень важных шагов на пути к расширению восприятия мира. А у меня лишь познание всей глубины собственной бессонницы.

Мир и так имеет что-то против меня. И не спешит расширяться в моих понятиях. Закрываю глаза и считаю сначала до десяти, потом до ста.

Рядом с моей кроватью брошена папка с бумагами, переданная Женей. В них перечислены документы, справки, направления, которые надо собрать, чтобы начать процесс усыновления чужого ребенка. В них переданы такие требования, прочитав которые, я лишь горько усмехаюсь.

Я считаю до тысячи. И приближаюсь к цифре тысяча пятьсот.

В глазах песок, в голове пустота, а в папке бумаги с пошаговым руководством для усыновления любого ребенка, гражданина Российской Федерации.

Для начала надо обратиться в агентство, получить ходатайство представителей социальной службы, пройти медицинское обследование. Нельзя иметь приводов в полицию и арестов. Никаких наркотиков, алкоголя и неблагоприятных отзывов соседей. Подходящие условия жизни, образ жизни и подходящий социальный статус. Биография обязана быть кристально чистой. Такой, от которой меня бы, в лучшем случае, стошнило. И которой я, конечно, не обладаю. Жилищные условия, надежная работа, средства для существования. И, главное, для содержания. Мои условия жизни ни по каким параметрам не соответствуют столь ответственному решению. Из всего вышеперечисленного у меня есть только бабки и те, пока не мои. Мои – виртуальные. Теоретические. Но даже они не сильно помогут, если жизненный путь пестрит всякой х?йней, а не положительными рекомендациями с работы. Которой, в принципе, никогда не было.

Попечителей не интересует, что у тебя есть возможность купить ни один детский дом. Быть благотворителем и стать родителем вещи кардинально противоположные. Пересчитывать купюры и воспитывать ребенка – действия с полярными направлениями. Трахаться с богатым мужиком, совсем не то, что быть в гражданских отношениях с местным уборщиком. Жить в люксе, это не иметь второсортную квартирку в бедном квартале. Потому что все это приходящее, и у меня нет главного. Надежного фундамента под ногами. Только гнилые трухлявые доски с сомнительными опорами.

Я считаю до двух тысяч, а потом и до пяти.

И заключительный аккорд – принятие судебного решения. Чтобы удочерить девочку, у которой и так немного времени, надо половину потратить на слушание дела. На доказательство того, что в твоем доме есть детская комната, отвечающая всем предъявленным требованиям.

В глубине души, я понимаю, что все правильно.

Но для других. Не для меня.

На этой радужной ноте я засыпаю. Как раз, когда небо начинает переливаться серыми красками. Когда гаснут фонари, а воздух наполнятся предрассветным розовым туманом. Когда на улице начинают шуметь первые машины и открываться придорожные кафе. Когда на чужих кухнях закипает утренний кофе, расточая крепкий горький аромат, а в комнатах звенят электронные будильники. Именно в этот период, я проваливаюсь в глухой черный сон. Как в омут. Чтобы через несколько часов проснуться. Чтобы увидеть сквозь опущенные ресницы яркие лучи солнца и попытаться снова заснуть.

Для меня утро – это далеко не всегда утро. То есть, для него нет определенных часов. И оно не вписывается в привычные статистические рамки. Оно дерзкое и непослушное. Начинается, когда ему вздумается. И иногда принимает образ вечера. В общепринятых представлениях. Но мы-то с ним знаем о существовании друг друга. Когда я открываю глаза, наступает новый день. Мой график совсем не похож на график нормальных людей. И традиционное исчисление времени мне не доступно. Иногда я путаюсь в датах, часах, сутках. Все эти ингредиенты смешиваются как в хорошем алкогольном коктейле, после которого плохо соображаешь, что в действительности с тобой происходит.

Так случается и в этот раз. Мой сон нарушен. Мой сон, почти священный, разбит на тысячу, бл?дь, никому ненужных осколков. Растоптан в мелкое крошево. И утро, каким его представляют девяносто процентов населения, врывается в мое сознание. Яркими солнечными лучами, звуками работающего в соседнем номере пылесоса и тихими разговорами горничных в гостиничном коридоре.

Но помимо этого, оно проникает под кожу вместе с осторожными ласковыми прикосновениями. Растекается жарким возбуждением по венам и пульсирует в висках. Не открывая глаз, медленно втягиваю носом воздух.

Чтобы почувствовать знакомый запах туалетной воды.

Чтобы убедиться, что это не игра моего воображения. Есть утро. Есть разговоры горничных в коридоре. Есть теплые ладони на моих бедрах. И едва уловимые поцелуи вдоль позвоночника.

– Сейчас принесут кофе, – его слова у самой шеи. Тихие и трепетные. Будто хрустальные. Голос низкий и глухой. – Будешь?

Первая фраза. После месяца молчания. Как будто нет ничего особенного в его появления в номере. Неожиданного. Без звонка и предупреждения. Будто бы нет ничего особенного в его легких поцелуях. Таких сдержанных, словно у нас впереди бесконечное количество минут. Пленительных и заманчивых. Словно именно так я и привыкла начинать новый день. С него. С его объятий. В его объятиях. Чувствуя кожей его улыбку. Вдыхая его запах. Разделив на двоих предвкушение близости. Желания и возбуждения. Под кончиками его пальцев. Внизу живота.

– Когда ты вернулся? – спрашиваю. Не открывая глаз и не шевелясь. Спрашиваю, изображая в голосе ровно такой же пофигизм, как у него. Будто нет ничего необычного в его ласках. Дразнящих и приглашающих. С каждой минутой все более настойчивых и требовательных.

Пока не становится ясно, что пить кофе в ближайшее время мы не будем.

Есть вещи, о которых знаешь наперед. И которые не хочешь менять.

Глупо менять хороший секс на даже очень хороший кофе.

– Пару дней назад, – жесткий воротник его рубашки царапает шею. Безразличие в словах царапает нервы. А равнодушие разносит в хлам всю надуманную мной романтику. А также последние остатки сна и терпения.

– Ты не позвонил, – я не имею в виду весь прошедший месяц. – Я могла быть не одна.

Романов замирает. Всего на секунду. Чтобы сбросить, разделяющую нас простынь. Чтобы обнять за плечи и развернуть меня к себе лицом. А потом дотронуться губами до скулы. И сдуть прядь волос.

Если он и слышал, что я сказала, то его это мало заинтересовало. Как всегда.

Он говорит:

– Ты всегда спишь обнаженной? Или и правда, кого-то ждала?

Он так близко, что между нашими губами остается всего каких-то пару ничтожных сантиметров. Которые очень легко преодолеть. Чуть подавшись вперед.

Чего я, конечно, не делаю.

А просто смотрю в его серо-голубые глаза. Изучаю внимательно тонкие черты лица и чувственный изгиб приоткрытых губ. Касаюсь пальцем ворота его рубашки и медленно расстегиваю верхнюю пуговицу. А за ней следующую. И следующую. Пока не добираюсь до пряжки ремня.

С удовольствием отмечаю, какой эффект производят на него мои незамысловатые действия. Как расширяются зрачки, и темнеет взгляд.

– У меня целый месяц не было, – сообщает он между поцелуями. – Тебя.