Чтение онлайн

После в деревне говорили, что я утопилась, потому что была брюхата. И что за рабское рассуждение? Кто у нас из красивых девок и баб не бывал брюхат от наших князей? Господское семя, известно, въедливо… Нет, это тоска, тоска по светлым бешеным глазам его загнала меня в омут…

Встретила меня, как и всех утонувших в тот год женщин, Великая Матерь. Нынешние уже не видят ее, она не является боле, собрав воедино великолепное, грозное свое тело. Но тогда мы еще видели ее воочию.

…Сколько времени продолжалось мое беспамятство с той минуты, когда задушили мой последний вздох тяжелые воды омута? Плыла во тьме обрывком мелодии, стона, без тела, без мыслей. А затем вдруг вылилась, застыла собой, единственной и неповторимой, и кто-то произнес: «Моя». И я, а со мной еще три, окунувшиеся в воды смерти, стали служить ей — Великой Матери. О! Служба эта была радостной и легкой! Что может быть легче, чем мелькнуть в перелеске голым смуглым плечом, рассыпать смех в осеннем березняке, чтобы важный господин замер как громом пораженный… Что может быть легче, чем ненастной «воробьиной» ночью зашептать что-то щекотно и горячо на ухо едущему в телеге мужику, чтоб он, перекрестившись неверной рукой, погнал к селу бедную кобылу, а дома вдруг неожиданно для себя притиснул в сенцах жену, словно в первый год после свадьбы… Что может быть легче, чем в каморке под чердаком лечь на постель к одинокому нищему человеку и войти в его сон так голо и нежно, что он проснется от своего стона… Всему в страсти обучила меня Великая. Я могла лепетать горячие слова, холодеть телом, как девственница, и вонять серой, словно дьяволица.

— Зачем? — спросила я однажды у нее, спросила после того, как юноша, к которому я пришла дважды, повесился.

— Чтобы поняли, — ответила она. — Юноша был слаб, сильный бы понял.

— Что понял? — вновь спросила я.

— Себя, — сказала Матерь, но я не поняла ответа.

С тремя подругами моими служили мы, играя, и лик Великой становился ясен, когда она глядела на нас. Но затем служба моя переменилась. «Пора!» — провозгласила Матерь, и я пошла закрывать глаза старухам, что в молодости были страстны и красивы, как и я, а умирали в нищете и болезнях. «Пора, сестра! — говорила я и брала их за руки. — Пора, путь легок». И они улыбались мне. И эта служба не была мне в тягость. Но вновь прозвучал голос Великой:

— Время!

И страшная обязанность легла на меня. Я должна была идти в дом, где родился младенец, чтобы вырвать его из рук родительницы.

— Почему этот, а не другой? — спрашивала я у своей хозяйки.

— Так надо, — отвечала она.

И, наверное, поднималась бы я дальше и дальше по невидимым ступеням нашей службы вверх, и уже шептали девушки за моей спиной: «Любимая дочь…», если бы не повстречала «тех»…

С «теми» я встретилась у колыбели ребенка, которого указала мне Великая. В этот раз я появилась на окраине города тихим зимним вечером. Снег молодо и счастливо таял, сырой воздух делал щеки женщин тугими и холодными, словно яблоки. Я шла прямо, не оборачиваясь на пьяные оклики, и каждый, кто заглядывал мне в лицо, трезвел, хотя я улыбалась. С этой же улыбкой я подошла к дому. Я знала, что не спутала его: чутье вело меня по следу, как волчицу. Я знала, в какое окно мне надо заглянуть, и заглянула. Женщина, молодая, русая, склонилась над младенцем, лежащим в плетеной, как корзина, колыбели. Я смотрела пристально, не отрываясь. Женщина вскрикнула, взяла ребенка на руки, поднесла ближе к лампе, потрогала лоб губами. Потом стала носить его по комнате. Я подошла к двери, даже не скрипнувшей под моей рукой, и очутилась в сенях. Я знала, что мать уже почуяла меня, заметалась. Но еще не поверила себе.

— Нет, — зашептала она, — нет.

— Так надо, — беззвучно сказала я словами Великой.

— Не надо, — умоляла она.

— Не надо, — раздался голос у меня за спиной. Как же я не услышала их приближения, покарай меня Великая Мать!

— Так надо, — повторила я.

— Зачем? — спросила у меня женщина.

— Не знаю, но так надо.

И снова голос с печалью, звенящей невозможным, иным сказал:

— Оставь, оставь его. Он будет гений.

Но я была полна решимости, и… если бы, если бы не обернулась! Но я обернулась, и дивные глаза сделали мне так больно, что я схватилась рукой за сердце.

— Ты — человек! — сказал он мне.

— Нет! — закричала я, но было поздно. Я попыталась вернуться, выйдя из домика, но время и пространство сопротивлялись мне. Все двери были закрыты. Я осталась жить во второй раз.

Конец девятнадцатого века. Россия.

Человек, подобравший меня на улице, решил сначала, что я женщина определенного сорта. Но скоро понял, что ошибся, а после привязался ко мне. Он был учителем гимназии и умирал от чахотки. И я, чем смогла, то есть своим телом, скрасила и сократила ему два года перед смертью. Я вела скудное хозяйство, стирала и штопала, ходила на рынок, готовила. Он обучил меня чтению и письму, а еще игре на фортепьяно, что не пригодилось мне ни в одной из жизней. Мой друг был ссыльным и упорно старался не говорить о прошлом — кажется, он разочаровался в главной идее своего дела. Но незадолго до смерти сказал: «Куда же ты такая…» — и велел записать адрес своего товарища в столице, к которому я должна была поехать после похорон. Я поехала. Товарищ жил не один — коммуной. В квартире, прокуренной насквозь, меня взялись опекать стриженые женщины, и скоро я начала помогать в подпольной типографии и по мере сил бороться за дело освобождения народа. И так я прошла бы свой путь до конца, который настал бы для меня либо на каторге, либо за границей, и имя мое упоминалось бы в учебниках советской истории, если бы я не встретила его — князя. С тем же выражением то ли гнева, то ли смеха в ясных глазах, с приподнятой и надломленной бровью. Вошел он к нам и сказал: «Все копаетесь понемножку? А мы у себя порешили разом кончить. Нужен человек. Лучше женщина». Наши заспорили. Но я уже собрала саквояж. Мне было безразлично, прав князь или нет. Я хотела быть рядом.

Покушение не удалось. Но никого не схватили. Начали готовить следующее. Мой князь метался по стране как одержимый, и я следом за ним. Кажется, он и не замечал, что я всегда подле него. Как-то хозяева конспиративной квартиры оставили нас на ночлег в одной комнате. У них было тесно, и мы не сказали, что не венчаны. За поздним ужином, за тихим разговором о деле это было не важно. Но в узкой комнатушке, между комодом и кроватью, мы не разошлись, соприкоснулись, и его потянуло ко мне с такой силой голодной страсти, что я чуть не заплакала от жалости. Бедный мальчик, бедный мой мальчик! Эти слова твердила я в постели, целуя горячие худые бедра и впалый по-волчьи живот, трогая темный крест волос меж темными сосками… И когда он запрокидывал голову, подставляя мне шею, в руках моих не было веса, только жалость и нежность.

…Но мальчик мой и господин был резким, как хлыст, мужчиной, и утро, которого я ждала как продолжения счастья, стало лишь началом горя. Потому что, утолив свой голод, он забыл меня, как забывал съеденный хлеб. Вот тогда-то я и побывала у знакомых лип, на горестном берегу. Мы проезжали мимо имения князя Х. И мой князь, остановив ямщика, сошел. Он сказал, что имение некогда принадлежало их семье, но отец его проиграл. Мы пошли пешком через парк, к пруду. Там я увидела знакомую фигуру из мрамора.

— Говорят, мой двоюродный дед обесчестил на этом месте крепостную, а она утопилась, — сообщил мой милый. — Подлые нравы, проклятое семя.

Я промолчала. Я молчала и потом, когда изредка, словно против воли, он брал меня, только все вспоминала и никак не могла вспомнить искусство Великой… В минуты нашей близости боль разрасталась, заполняя все тело, и его объятия не успокаивали, а терзали, будто он проводил рукой по открытой ране. И странным казалось мне, что в первую нашу ночь я обращалась с этим бесконечно далеким человеком, с этим богом как со своей собственностью.

А потом он сказал мне:

— Ты мешаешь.

И я ушла. Через месяц его схватила охранка. И я тоже была арестована. На суде он ни разу не глянул на меня, а все туда — поверх голов. Я отправилась в ссылку, он — в одиночку, где через год разбил себе голову о стенку. Я узнала об этом от товарищей в Сибири. Была весна, и, подойдя к самой полынье, я зачем-то сняла шубу и скинула скатанные специально по моей ноге валенки, как будто собиралась плыть… Откуда-то сильно и тонко запахло корой, листьями, землей, и, втянув в себя с всхлипом этот глоток воздуха, я почему-то перекрестилась и кинулась вниз. И вновь черные воды сомкнулись надо мной.

Я не рассчитывала очнуться во второй раз. Мои друзья по революционной борьбе хорошо мне объяснили, что никакого «того света» нет. Водили меня в анатомический театр. О том, что было со мной сто лет назад, никто не знал, а сама я решила, что у меня психическое заболевание… И все же я снова явилась на свет. Матерь не захотела меня взять к себе, и я осталась одна. Не старея и не теряя красоты, я провела годы в дупле старой ивы. Ночами купалась в озере, долгими зимами спала вместе с природой. Почти забыла человеческую речь, но у людей началась революция, а затем гражданская война. После того как в моем озере отряд революционных матросов, неизвестно на каких кораблях заплывший в Сибирь, утопил с десяток белых офицеров, пришлось уйти с привычного места.

Я учительствовала в селе, была временной женой атамана, проехала через всю страну в поезде с какими-то чехами, которые были австрийцами… Вечная солдатня, ругань, запах махорки и портянок так надоели мне, что я нашла местечко поглубже и превратилась в елку. Жизнь дерева непереводима на человеческий язык. Мысли мои были медленны, а чувства сильны. Корни любили землю, а ветви целовали воздух. Сколько-то лет все было тихо. Потом — лесоповал, псы, охранники, зеки. Попробовала найти тихий угол для себя, но повсюду кипел человеческий муравейник: строили, клали шпалы, били в железо. Дважды меня арестовывало ГПУ. Иногда в камерах видела своих дряхлых товарищей по партии. И кто-то из них сказал мне, что я ужасно напоминаю легендарную эсерку, готовившую покушение на императора и убитую охранкой при попытке к бегству. Я не пыталась рассказать им правду. К чему? Они уже сжились с легендой, которая после их ухода тоже забудется, как забылись мною предыдущие жизни. От гэпэушников я легко уходила, работала, жила с какими-то мужчинами. Прошла всю Отечественную войну медсестрой и даже получила награду на свое тогдашнее имя. После войны я решила стать врачом. На фронте мне удавалось облегчать солдатам страдания, и я подумала, что могу чем-то помогать людям.