Чтение онлайн

Окончив институт, я много лет работала врачом. Меняла имена, города, больницы. И однажды поняла, что чужая боль переполняет меня через край. В то время судьба забросила меня в родные места. Лип над заросшим прудом уже не было. Вдали виднелись развалины барской усадьбы. От девушки из белого мрамора сохранился лишь постамент. Но здесь мне было хорошо и спокойно. Я вновь стала деревом, травой, цветком. Плакал козодой тихим вечером, куковала кукушка золотым полднем, ночью благоухали болотные цветы, белые мотыльки садились на мое древесное тело… Зимы заметали меня снегами, осень забрасывала листьями. И единственным моим желанием было раствориться в этой тишине без остатка и так уйти в небытие — не мучаясь, не сопротивляясь, не ропща… Но, видимо, любопытство — это последнее, что покидает человека. Мне захотелось еще раз взглянуть на то, как живут люди.

Люди жили по-прежнему. Ссорились, целовались и не верили себе. Машин стало больше, дома сделались выше, а женщины носили невероятно короткие юбки. Я вошла в новую жизнь так же легко, как в прежние. Поработав немного в кафе официанткой, я поняла все, что было нужно понять. Банкоматы, компьютеры и факсы подчинялись мне, как домашние животные и мужчины. И совсем скоро у меня появились необходимые документы и приличное по новым временам жилье. Эта жизнь мне нравилась больше, чем предыдущие. В ней было больше удовольствий, меньше обязанностей и слежки друг за другом. Я подолгу могла бывать одна. Мои странности и необычайные способности никто не замечал. И я решила пожить необременительной жизнью красивой, чудаковатой женщины… В конце концов, в моем прошлом были только борьба, долг, войны и служение идеям!

Зачем меня занесло тогда в эту компанию? Мой возраст вечно тридцатилетней женщины, дорогие наряды и наличие денег совершенно не соответствовали обстановке запущенной, когда-то шикарной квартиры. Молоденькие девочки нервически хихикали и повизгивали, сомнительного вида парни обсуждали какие-то сомнительные дела… Орала музыка, сквозь полумрак и сигаретный дым смутно виднелись грязные стены… Я уж собралась побыстрее уйти, когда из коридора в кухне увидела его. Мне не нужно было рассматривать лицо. Сама манера сидеть, сгорбившись, словно хищная птица, могла принадлежать только ему — князю. Три шага отделяли меня от моей м'yки, моего несчастья, моей вечной погибели. И я их сделала, эти три шага. Чтобы увидеть светлые глаза, заломленную бровь и русую прядь, падающую на высокий лоб…

Той ночью в его постели с нестираным бельем я плакала.

— Почему ты плачешь? — спросил он. — Тебе плохо со мной?

— Ну что ты, мое счастье, мне очень… Плачу? Бабы очень глупые, вот и плачу… Ну что ты, любимый, никуда не уйду. Повернись, поцелую родинку под лопаткой… Откуда знаю? Помню. Да нет, шучу. Это совпадение. Шутка природы…

Комнату освещал только слабый уличный полусвет, и его сигарета, вспыхивая на секунду, давала мне увидеть родное лицо. Уснул он, неудобно и крепко обняв меня, оплетя ногами. Я лежала до рассвета, не засыпая и не шевелясь…

Не знаю, абсурдно это или закономерно, но его фамилия была Князев. И, естественно, друзья еще в школе звали его Князь. Я рассмотрела в фамильных альбомах десятки фотографий, но так и не поняла, имел ли он кровные связи с забытым семейством князей Х. Родители его жили за границей, дедов и бабок не было в живых. На снимках я обнаружила лишь трогательных и важных советских колхозников, значительных и довольно неприятных советских партийных работников и самого князя в младенчестве. Что ж, в этой стране столько раз все перемешивалось, становилось с ног на голову и обратно, столько раз все забывалось и начиналось с нуля, что генетически все население этой страны могло принадлежать к кому угодно: хоть к Чингисхану, хоть к Карлу Великому… Неизменной в этом мире оставалась лишь моя любовь.

И эта любовь вновь была несчастливой. Теперь уже ни сословная разница, ни великое дело не могли оторвать от меня князя, и все же между нами лежала пропасть не менее глубокая. Князь был наркоманом. Обеспеченные родители лечили его, укладывали в клиники, возили к светилам медицины и бабкам. Но устали и предоставили его самому себе, уехав на заработки в Африку. Временами у него случались перерывы, он ненадолго начинал верить, что свобода от наркотиков возможна, но через месяц-другой вновь срывался. Почему? Да откуда мне знать. Я видела лишь, что в нем отсутствует некая реальная воля к жизни. Он как бы не чувствовал вкуса, цвета, запаха этой жизни, не испытывал всех ощущений, даруемых ею, и все эмоции и чувства получал лишь от наркотика. Сотни раз говорила я ему, что унизительно зависеть от капли химикалий в организме, что жизнь сама по себе дает радости яркие и насыщенные. Но он лишь, как бы являясь существом иной, высшей касты, презрительно и снисходительно улыбался в ответ…

Я отдавала борьбе с его недугом все силы и все время. Следила и подслушивала, скандалила и унижалась. В конце концов ему это надоело и он стал избегать меня. Он снова уходил, теперь уже не в ярость безнадежной борьбы, а в безразличие ко всему, кроме своего иллюзорного счастья… После того как в результате передозировки он чудом остался жив, я навестила его в больнице. Ему сделали переливание крови, и на какое-то время князь был свободен от своей привычки физически. Но по выражению оживленного лица, по тому, как он отводил глаза и нервно переплетал пальцы на руках, я понимала, что это ненадолго.

Выйдя из больничного скверика, я села в автобус и уехала на окраину города. Оттуда пешком ушла далеко полями и перелесками. Мне некого было бояться. Все вокруг принадлежало мне, так же как и я принадлежала ему, этому простору, цветению, щебету. Выйдя к речке, я остановилась. Солнце уже клонилось к закату, тяжелые шмели низко гудели над цветущей травой. Тропа под моими разутыми ногами была теплой, нагретой, словно материнская ладонь. Ах, как захотелось мне вернуться сюда, к своему древесному счастью! Я всей кожей почувствовала призыв этой простой судьбы — быть, ощущать, колебаться от ветра, цвести, осыпаться! Но любовь не пускала меня.

Я раскинула руки и позвала Великую. Как зовет плачущее дитя, как зовет умирающий в ночи, как зовет женское сердце ради спасения любимого. Все всколыхнулось вокруг, все затрепетало: трава, вода, воздух. И, не увидев ее, я почуяла: она слышит. И тогда я попросила ее. Попросила и получила ответ. Она согласилась помочь мне. Потом все замерло, словно перед грозой, смерклось. И я поняла, чем мне придется заплатить за свою просьбу. Цена была великой, но еще больше была моя радость. И все же, уходя, я тосковала. Оглядывалась вновь и вновь, как оглядывается на отчий дом изгнанник. Гладила кусты и траву и прощалась, прощалась.

Никогда больше не станем мы единым целым, никогда не вернуться мне к вам…

Все летние месяцы, упоительные, золотые, влажные, медовые, я любила князя. Будто Великая вошла в меня и окружила нежностью, силой, горячей волной желания. И все это проливалось на него, вдыхалось им, становилось его частью… Словно молодое дерево распрямлялось внутри его души и требовало: жить, жить… И он начал жить. Он почувствовал вкус еды, запах горячего песка и нежность молодой листвы под пальцами, услышал дыхание грозовых туч. А моя сила ушла. Я сделалась обычной тридцатилетней женщиной, красивой и чуточку странной. Князь тоже стал обычным тридцатилетним мужчиной, с желанием жить, построить дом и обеспечить семью. А семья у него довольно скоро появилась. Он женился на хорошенькой воспитательнице детского сада, что жила по соседству… Меня он, кажется, стал побаиваться. Что ж, я не печалюсь.

На моих руках возле груди лежит мой младенец, моя девочка. Она плачет, смеется и теребит мой сосок. У нее будут светлые глаза и приподнятая бровь. Мне предстоит прожить целую жизнь, от которой я больше не смогу спрятаться среди травы и деревьев. Я знаю, что в ней будут горести и радости. Счастье и беда. Я отдала свое наивное бессмертие, но мне не жаль его. У меня есть мои деревья, мои цветы и мой младенец. А впереди — долгая-долгая жизнь.