Чтение онлайн

– Тогда ты бросай мяч Огаэ, он - мне, а я - тебе, - деловито распорядилась Лэла.

Они начали игру. Лэла весело кричала, махала ручонками, подпрыгивала. Баэ нарочно бросал мяч ей так, чтобы она могла отбить его с легкостью.

– Вы играете в мяч лучше, чем ученик белогорца, маленькая госпожа, - со льстивой улыбкой, словно приклеенной к его рыхлому лицу, проговорил Баэ, наблюдая искоса, как Огаэ в очередной раз поднимается с земли.
– Что же ты такой неловкий, маленький белогорец! Ах-ах!
– покачал он головой, деланно сюсюкая.
– Весь перепачкался!

– Я попрошу папу, и он отдаст меня в ученики к ли-шо-Миоци!
– заявила Лэла.

– Конечно, маленькая госпожа, - льстиво заверил ее Баэ, посылая мяч сильным ударом в сторону Огаэ - ровно настолько левее, чтобы мальчик, метнувшись за ним, поскользнулся на луже вязкой, черной грязи.

Огаэ с размаху упал в грязь, подняв тучу брызг.

– Ай!
– завопила Лэла, подбегая к нему.
– Вставай, Огаэ!

Она протянула ему свою маленькую ручку, но мальчик, даже не поглядев в сторону дочери Игэа, попытался встать сам и снова шлепнулся в грязь. Лэла удачно отскочила, и ее голубое платьице осталось чистым.

Наконец, Огаэ выбрался из лужи.

Никогда, даже с тех времен, как он батрачил у Зэ, не испытывал он такого унижения!

Баэ убежал - его сутулая спина еще мелькала за деревьями луниэ.

– Огаэ, Лэла! Жеребята!
– раздался голос Аэй.
– Идите кушать!

Лэла крикнула своему другу: "Огаэ, давай, кто быстрей!" и понеслась вперед. Он стоял, глядя на то, как она бежит к Аэй в белоснежном платье. Рядом с Аэй стоит Игэа - они протягивают руки к девочке.

Ученик ли-шо-Миоци опустил голову. Белогорцы - всегда одиноки. Это их путь. Они ищут Великого Уснувшего, у них нет семей, отцов, матерей, детей и жен.

– Огаэ!
– позвала Аэй, и ее платье стало похоже на парус лодки, на которой ходят по морю.
– Огаэ, жеребенок!

Он закусил губу и рванулся с места - неистово, отчаянно - и побежал, грязный, в измазанной одежде, вслед за Лэлой к Аэй и Игэа.

...Он догнал девочку, когда они уже почти добежали - и Игэа легко подхватил дочку, так, что руки Аэй остались свободными, и Огаэ с разбегу влетел в ее объятия. Аэй обнимала и целовала его, и Огаэ тоже целовал ее, и обнимал, и ее белое платье стало пятнистым от грязи из лужи - а потом Игэа, опустившись на корточки, стал целовать Огаэ, и трепать его волосы, и Лэла тоже чмокнула в щеку его, и отца, и мать.

– Знаешь, папа, что я придумала?
– сказала она.
– Раз у Огаэ нет папы, то я буду его папой.

...Они сидели все вместе за обедом, и макали горячие лепешки в густую подливу из сыра.

– А ты отдашь меня учиться в Белые горы, папа?
– спросила Лэла.

– Посмотрим, - ответил ей отец.

– Я хочу к тебе на колени.

– Лэла!
– укоризненно заметила Аэй.

Огаэ, уже вымытый и переодетый, оторвался от лепешки и посмотрел на Игэа. Что-то в его взгляде было такое, что врач сказал:

– Огаэ, иди, садись рядом со мной!

Лэла надулась.

– Это некрасиво, дочь, - заметил белогорец.
– Тем более, ты хотела быть для Огаэ папой.

– Ладно, - ответила она, забираясь на колени к матери.
– В конце концов, - задумчиво сказала она,- Огаэ - сирота.

Игэа ловко ухватил Огаэ одной рукой за пояс и перетащил к себе через накрытый на пестрых циновках на полу стол.

– Игэа! Что ты делаешь!
– всплеснула руками Аэй.
– Нельзя же так - уронишь мальчика!

Но Игэа не уронил своего маленького ученика и усадил его рядом с собой.

– Вот так-то лучше. Жена, ли-шо-Миоци очень хвалил нашего Огаэ, когда приезжал последний раз.

– Огаэ - старательный мальчик, - улыбнулась Аэй, подавая мужу чашку горячей похлебки.

– Знаешь, Огаэ, у степняков такой обычай - есть из одной чашки, - сказал Игэа.
– Но не со всеми, а только с очень близкими людьми - с другом, с сыном...

Он осекся. Но Огаэ не заметил этого, весело окуная в ароматную густую похлебку свою лепешку.

– Поедим и пойдем с тобой готовить "бальзам луниэ"- самый простой, но самый нужный, - продолжил Игэа.
– Каждый образованный человек должен уметь его готовить. Мало ли что может случиться в жизни, а ты - ученик белогорца, ты должен...

Он не успел окончить - в комнату вбежали рабыни - растрепанные, с причитаниями. Впереди всех спешила толстая нянька Лэлы.

– Небо, небо!
– кричали они.
– Хозяин, убил-то он его... убил, как есть...

– Что случилось?
– вскочили разом Игэа и Аэй.

– Копытом...голову разбил...

– Ох, батюшки!

– Баэ! Баэ к черному жеребцу подошел, а тот...

Игэа без дальнейших расспросов выскочил за дверь, Огаэ - за ним. Игэа схватил его за руку и почти поволок за собой - так стремительно он шел, почти бежал. Они в один миг оказались у конюшни.

Баэ, неподвижный, с испуганным, забрызганным кровью, и еще чем-то, липким, густым и белым, лицом лежал на дворе конюшни. Казалось, он смотрел в небо - веки не до конца закрывали его светлые, словно выцветшие, глаза.

– Хозяин, - проговорил упавшим голосом конюх - из тех, что когда-то давно связывали Каэрэ.
– Хозяин, что ж он-то полез-то к нему...тот не любит, чтобы, значит, сзади... пугливый жеребец!

Игэа стал на колени рядом с изувеченным подростком-конюхом, разорвал зубами его одежду и приложил ухо к груди.

Он долго слушал, потом сказал:

– Он еще жив. Приготовьте носилки. Огаэ, ты ступай в дом.

Огаэ затряс головой.

– Нет? Ну, тогда беги и приготовь мои инструменты и лекарства.

+++

Ночь уже легла на землю - холодная и темная.

– Наступает осень, - сказал шепотом Иэ.
– Но тебе пора спать, Огаэ.

– Дедушка Иэ, мне жаль Баэ, - прошептал Огаэ в ответ.

– И мне жаль. Но ты не можешь из-за этого сидеть здесь всю ночь, сынок.

– Могу, - упрямо ответил Огаэ, - кидая осторожные взгляды на перевязанную голову юного конюха.

– Великий Табунщик мог бы его вылечить, правда?
– тихо спросил Огаэ.

– Мог бы.

Дул северный осенний ветер.