Житие, в стреляющей глуши - страшное нечто...
Шрифт:
Ганц, самый молодой и никогда не бывший на передовой стрелок, потянул затворную раму MG34 с намерением резануть короткой. Но он забыл снять с предохранителя… В результате русский, ухватив винтовку за ремень, ползком и перекатами скрылся за ближайшим забором. Там как раз высились глиняные горшки – будто насаженные на колья головы. По ним вскоре и резанула длинная очередь – они разлетелись вдребезги, на черепки.
Ганц хотел врезать очередью пониже, но его ухватил за руку Йорген:
– Да ты спятил, парень! Ты по кому стреляешь?!
Тут торопливо застучал ППШ Крегера. Страшный, с выпученными глазами герр обер-ефрейтор расстрелял во все стороны диск, и, отшвырнув его, стал лихорадочно вставлять новый.
– Где этот ублюдок… сын шлюхи-комсомолки, которую отымел тупой хряк?! Я убъю его, клянусь фюрером!
Йорген повис у него на шее, но тот ловко спихнул его через себя – только шляпки и подковки сапог сверкнули… Ганс в ужасе сорвал флягу и всё содержимое плеснул ему в лицо:
– Герр обер-ефрейтор, успокойтесь! Вы не в себе…
Пока Йорген вставал с земли, подавляя желание набить кому-то морду, Крегер уже осознал свою глупость. Но эмоции брали вверх:
– Заткнись, стрелок! Слушай и исполняй приказ старшего: немедленно - в погоню за этой свиньёй! Это переодетый партизан! Взять его лучше живым, чем мёртвым… Стой, идиот! Стой, тебе говорят! Немедленно езжай на шоссе – останавливай любую машину. Скажи, что здесь партизаны. Сошлись на меня…
– Ты идиот! – прошептал Йорген.
– Заткнись! – заорал Крегер так, что у него белки глаз едва удержались на месте. – Ты предстанешь перед военно-полевым судом, старший стрелок! Я тебе это обещаю – так и знай! Я упеку тебя в штрафроту до конца войны…
Когда облако пыли и гари от BMW рассеялось, а сам мотоцикл превратился в тёмно-зелёную точку, они принялись тяжело дышать и смотреть друг на друга. Крегер держал дырчатый ствол ППШ на уровне груди, отсвечивая воронённым диском.Его глаза стали запавшими и зловещими: почти что походили на волчьи. От них исходил лютый холод, направленный ко всему живому.Казалось, что этот холод давно оседает вокруг кристалликами серого вонючего инея - делает весь мир серым как мутное стекло...
– Убить меня хочешь, московский ветеран... герр обер-ефрейтор, Вальтер Крегер?! Меня, старшего стрелка вермахта - из-за русского, который тебя так напугал?!
– Заткнись, мамочкин сынок! Сопляк поганый! Я тебе приказываю, грязная свинья...
– Ну-ну, скажи это! Ты меня - свиньёй?! Так, как ты называешь русских!?! Ты уже не делаешь никаких различий, Крегер. Ты сам – земляная…
– Заткнись, свинья! – Крегер дал короткую под ноги…
Фонтанчики пыли взлетели у носков Олафа. И тут же растаяли в летнем бледном мареве. Йорген лишь затеребил новенький ремень своей самозарядной «Вальтер 41»:
– О, ты даже готов пристрелить меня, Вальтер! Ты можешь это сделать – я не подниму на тебя оружие. Я не стреляю в своих…
Он сказал это смело, хотя лицо у него посерело, а на висках повисли крупные капли пота.
– Ещё бы ты попытался, шлюха в штанах!? Стоять мирно, обер-шутцер! Стоять, руки по швам!!! Живо, кому говорю! – заорал Крегер, оттирая пот и размазывая кровь. – Слушать и исполнять: мы прочёсываем село до прибытия подмоги. Ты идёшь впереди меня! Дистанция, пять… нет, восемь шагов! Идём уступом: ты – справа, я – слева… Попробуешь ослушаться – пристрелю на месте, куча дерьма! Повторить приказ, живо!!! Вперёд, шагать…
С минуту они вновь рассматривали друг-друга с придыханьем. Олаф с лёгкой улыбкой двинул ремень винтовки – она легла поперёк его длинных, сильных рук. Ствол ППШ в резном кожухе угрожающе вздрогнул:
– Держать оружие так, чтобы я видел!
– Крегер, ты ещё не отошёл? Ты понимаешь, что я не убиваю своих? Да и ты не убъёшь меня – не забывайся, герр обер-ефрейтор! Ты сам предстанешь перед военно-полевым судом. А ты боишься суда, Крегер, очень боишься…
– Вперёд, под-д-донок! Не смей пререкаться со старшим!
– Хорошо, будет исполнено, герр обер-ефрейтор. Я выполню этот самый тупой приказ в вермахте. Но я обжалую его – даже через двое суток я сделаю это…
– Это ещё посмотрим, - на этот раз Крегер выпустил одиночный, переустановив селектор ППШ.
– Я сказал вперёд, не рассуждати-ти-ть, мразь! Не то я тебя обвиню в сговоре с врагом и точно пристрелю! Клянусь фюрером и рейхом…
Йорген повернулся спиной и взял винтовку наизготовку. Сделал он это нарочно медленно – для обер-ефрейтора и его воспалённого воображения. Затем он как бы нехотя изрёк:
– Смотри, Крегер, не потеряй меня и не потеряйся сам в этой русской глуши! А то ещё попадёшь к партизанам – они тебя точно внесут в список пропавших…
***
Выстрелы разнеслись по Алешино как гром средь ясного неба. В дерене уже давно не стреляли – с тех, как через неё летом 1941-го прошли маршеровые части, которые упражнялись в стрельбах по курам, петухам и собакам. С первыми же хлопками и очередями всё живое быстро затаилось в избах, горницах или сараях. Женщины принялись с криком загонять домой детишек, что, впрочем, было занятием почти бесполезным. Дети давно уже устремились на звуки стрельбы – в надежде увидеть войну и главное – собрать стреляные гильзы…
Староста Косницин, раздобревший от чарки самогона, сидел в хате своего кума, полицая Свиридова, когда вслед за тявканьем MG34 прогрохотала первая очередь ППШ. Свиридов едва не поперхнулся солёным огурцом. Косницин важно раздул щёки и с видом знатока поднёс палец к багровому носу:
– Па-а-арти-и-и-изаны, Тро-о-о-фимыч! А что-о-о-о я тебе говорил, на-а-амедни…
В следующий момент зелёная «попка» огурца выскочила из пасти Трофимыча и приземлилась в тарелку с квашенной капустой. Косницин мгновенно слился с полом. Затем украдкой, на локтях подполз к окну. Облокотившись на лавку, осторожно приподнялся и, стоя на четвереньках, отвернул занавеску. Откуда-то хлопнул выстрел – вновь прогремела очередь. Потом снова одиночный…