Чтение онлайн

Военнопленный, родившийся, верно, на юге, сказал:

— Это маслины.

— Эх, и забросило нас куда, ребята! — протянул Черный. — Отсюда и дорогу домой не сыщешь.

— Найдем! — ответил Веселовский с уверенностью.

Что за город? Какая страна?

В предутренней дымке тускло мерцали привокзальные фонари.

— «Милано», — прочитал кто-то надпись.

— Не Милано, а Милан, — поправил Петров. — И поверьте мне, друзья, как бывшему учителю, это — Италия.

Их вывели к полотну железной дороги. Семен Черный совсем обессилел, еле держался на ногах.

— Держись, Сема, — шепнул Петров. — А то пристрелят.

Друзей поставили в строй первыми, и Веселовский увидел, как много с этапом прибыло пленных.

Раздалась знакомая команда, и пленные, вытянувшись, нестройной колонной двинулись к виадуку.

Идти было тяжело, и Веселовский поддерживал плечом вконец обессилевшего Семена.

Сначала шли окраиной, где вдоль железной дороги тесными рядами стояли заводские и фабричные здания, лепились друг к другу дома. Остановок не было. Конвой подгонял отстающих. Свернули на большую улицу.

Можно было догадаться, что пленных ведут к центру города. Зачем? Верно, чтоб поиздеваться, показать итальянцам, как жалки пленные русские.

А они не хотели оставаться жалкими.

И хотя они были голодны, хотя их распухшие руки были закованы в кандалы, а тела избиты о железные настилы вагонных клеток, — с людьми что-то случилось. По цепочке, один другому, они передавали: «Выше голову!»

В рваной одежде шагали по улицам Милана несдающиеся солдаты и моряки. Василий громко запел песню, знакомую еще с детства:

И без страха отряд поскакал на врага,

Завязалась кровавая битва.

И боец молодой вдруг поник головой —

Комсомольское сердце пробито.

Уже наступило утро. Улицы оживали. Встречалось много прохожих. Итальянцы не знали, о чем поет этот бородатый русский, но по лицу поющего и тех, кто вторил ему, угадывали смысл песни.

…Это произошло возле кафе «Эспланада», где на высоком пьедестале, набычась, выставив непомерно крутой подбородок, стоял высеченный из грязновато-зеленого камня дуче.

Конвойный в стальной каске заметил, как при виде чванливого каменного Муссолини блеснули злой усмешкой глаза высокого русского. Он наотмашь ударил пленного по лицу. И тогда русоволосый гигант шагнул к фашисту и обрушил на него удар с такой силы, которая казалась немыслимой в этом изможденном человеке. Цепь, соединявшая браслеты на его руках, лопнула…

Выстрелы, звон стекол разбитых витрин, крики патрулей, топот сапог итальянских карабинеров…

Раненые пленные лежали на мостовой, заливая со кровью.

В этой схватке уцелели немногие. Но судьба, видно, решила дать Веселовскому и его товарищам последнюю отсрочку.

Их привели в какой-то дом, где окна нижнего этажа были заделаны решетками. Веселовского бросили в карцер, в котором можно было только стоять.

Лишь после суточного пребывания и одиночке его перевели в общую камеру. Он упал на руки товарищей.

А в Милане о подвиге русских военнопленных уже слагалась легенда.

На другой день после уличного боя итальянская полиция обнаружила на бычьей шее каменного Муссолини накинутую кем-то пеньковую петлю и картонку с надписью: «За русских!»

В эту зиму налеты англо-американской авиации на город стали особенно частыми. Не хватало рабочих рук для того, чтобы разбирать завалы. На работу во время бомбежек стали посылать русских.

Однажды ночью нескольких военнопленных направили в парк рыть щели.

Наметанный взгляд моряка-разведчика Веселовского, находившегося в этой группе вместе со своими друзьями Петровым и Черным, обнаружил скрытую деревьями и макетом колоннады, искусно замаскированную соломой мощную зенитную батарею,

…Налет авиации союзников был внезапным. Фашисты даже не успели спять маскировку со своих дальнобойных зениток.

И тогда русские пленные демаскировали батарею. Сбросив с себя рваную одежду, они облили ее маслом для чистки орудий и подожгли. В костер полетели и соломен…

[Здесь глава обрывается на 225 странице, отсутствуют страницы 226–227]

Яблоньки на Урале

И еще одна судьба — Павел Добрынин.

Мы расстались с ним, когда балтийский разведчик, подорвав гитлеровское орудие, вел вместе со своими товарищами неравный бой против численно превосходивших сил врага. Мы не нашли его в списках высадившихся десантников. Позднее выяснилось: он значится в списке флотской разведки.

Где же этот отважный боец?

В марте 1966 года в Ленинград с Урала приехала группа работников Свердловской телестудии. Они снимали фильм об уральском рабочем, участнике петергофского десанта Павле Добрынине.

Путь их лежал в Петродворец, к местам отгремевших здесь четверть века назад боев. Со свердловчанами был парторг одного из заводов Павел Леонтьевич Добрынин.

Боль, волнение, тревога таились в глазах этого много пережившего человека.

Добрынин рассказывал:

— Седьмого октября, на третий день боев, в штыковой схватке с немцами я был ранен… Очнулся в каком-то подвале. Пахло конским навозом, сеном. Рядом тревожно ржали, били копытами о земляной пол лошади. Ко мне подошел солдат в гитлеровской форме. Я застонал от боли. Солдат стянул с меня задубевшие от крови и грязи бушлат и тельняшку, промыл и перевязал рану на плене, отвинтил крышку термоса, налил мне кофе, потом угостил сигаретой.

Я удивился — фашист и так ухаживает за мной!

Но тот сказал: «Я чех, — и добавил: — Многих ваших уже расстреляли».

Топоча подкованными сапогами, вошел автоматчик, приказал выйти из подвала. На улице было пасмурно, моросил дождь.

Меня привели в небольшой каменный дом, возле которого стоял часовой. Здание было старое, может быть какие-то дворцовые службы. Повели по лестнице вниз. В узком коридоре — двери. За одной из них, в камере с зарешеченным окошком, у стола сидел немецкий офицер. На погонах с белой каймой у него было по два выпуклых ромбика. Он так чисто говорил по-русски, что я сперва не поверил, что это немец.

На столе стояла бутылка вина. Он предложил выпить, я отказался.

Потом начался допрос:

«Как живут в Ленинграде?»

«Не знаю, я там не был».

«Сколько потоплено кораблей в Кронштадте?»

«Не знаю».

Тогда офицер хлестнул Добрынина кожаной перчаткой по лицу и отдал какое-то приказание.

К моряку подскочили два автоматчика, поставили его лицом к стене.

«Будешь говорить?»

«Я ничего не знаю!»

С Добрынина сорвали тельняшку; стянув руки и ноги проводом, положили спиной на топчан.