Чтение онлайн

Вспоминая о тех, кто уходил из Кронштадта в грозные бои, выступавшие упомянули и о петергофском десанте.

— Прошло уже двадцать лет, но до сих пор не удалось отыскать ни одного из его участников.

И тогда неожиданно поднялся немолодой человек в гражданской одежде и произнес:

— Я был в этом десанте.

Так познакомились мы с Григорием Кузьмичом Васильевым, бывшим краснофлотцем, художником-ретушером газеты. Каждая деталь его рассказа воспринималась с понятным волнением.

— Когда мы бросились вперед, — вспоминал Григорий Кузьмин, — немцы, охранявшие берег, шарахнулись в темноту. Моряки выполнили первую часть задачи: смять и опрокинуть врага. Десант произвел на него ошеломляющее впечатление, — ведь они рассчитывали на падение Кронштадта. А тут сам Кронштадт нежданно пожаловал к ним! Ни один из немцев не сблизился с нами на расстояние рукопашной схватки. Но огонь против нас велся отовсюду — из укрытий и многих замаскированных огневых точек…

Сам Васильев был в числе тех, кому удалось вырваться из окружения, пробиться к берегу. Десантники помнили: каждую ночь на заливе будут ходить катера. Чтобы дать им знать о себе, надо было послать красные ракеты.

Кто это сделал, кто помог ему, обессиленному, раненному, вплавь добраться до катера, Васильев уже не помнил. Очнулся он в палате кронштадтского госпиталя.

В тот же день мы побывали с Васильевым в гостях у Прасковьи Тимофеевны Ворожиловой. Она показала нам фотографии мужа, вспомнила фронтовую молодость, гражданскую войну. Ведь Прасковья Тимофеевна и Андрей Трофимович встретились и поженились на фронте в 1919 году.

А потом говорили о нем, осенью 1941 года в последний раз поцеловавшем ее и детей и перешагнувшем порог родного дома…

Мы часто бываем в Кронштадте, любим его. И нам бы очень хотелось, чтобы в музее города-крепости, в названиях улиц был навеки запечатлен подвиг тех, кто не пожалел в тот грозный октябрь сорок первого своей жизни для того, чтобы преградить путь врагу к Ленинграду,

…Поиски участников десанта продолжались. Впрочем, теперь уже они сами находили нас.

Очерки о десанте были опубликованы в газетах «Красная звезда» и «Ленинградская правда».

И через короткий срок мы получили новую весточку. Объявился кронштадтский моряк Борис Шитиков. Он с Краснознаменным Балтийским флотом прошел всю Отечественную войну, был военным шофером, служил на кораблях.

На фронте Борис не раз глядел в глаза смерти — и когда, пробравшись в тыл врага, угнал на виду у немецких часовых грузовую машину, чтобы вывезти из медсанбата раненых, и когда участвовал в боевом походе на корабле, высаживавшем десант на острова Выборгского архипелага.

Шитиков дошел с флотом до Восточной Пруссии, был тяжело ранен. Он инвалид Отечественной войны, имеет правительственные награды.

С Борисом Ивановичем мы не раз обходили памятные ему места.

— Мы высаживались вот здесь, — говорил он, всматриваясь в очертания пирса. — Только пирс был тогда другой, деревянный, вблизи росли камыши. А тут лежал, прикрытый плащ-палаткой, убитый наш Батя. Вот тут, — показывал моряк на кладку старинной стены, — я отстреливался…

— Только вот этого, — Борис Иванович показал в сторону ультрасовременного здания ресторана, — конечно, не было. И лучше, если бы не было и сейчас. Пускай бы в другом месте построили… А вот памятник или хотя бы памятную доску с именами тех, кто здесь погиб в бою, установить надо обязательно. Летом тут проходят десятки тысяч людей. Пусть прочтут, вспомнят, задумаются.

…С Николаем Мудровым, храбрым разведчиком десанта, мы тоже начали свой путь от пирса.

Но удивительное дело — ни пристань, ни дворцы, ни одна из аллей возле Большого каскада не будили в нем никаких воспоминаний.

— Бывали ли вы здесь, Николай Викторович, после сорок первого?

— Можно сказать, не бывал, хотя живу совсем близко, в Мартышкине. Однажды, правда, приехал с семьей на праздник открытия фонтанов. Кругом народ, а мне все так странно и вспоминать больно…

Долго бродили мы с Мудровым по парку. Но он по-прежнему ничего не узнавал. В тот день Мудров торопился в Ломоносов, на завод, где он работал электриком-высокочастотником. Николай Викторович обещал обязательно приехать сюда еще раз. Потом мы шли с ним вдоль берега от гранильной фабрики мимо дворцов Марли, Эрмитаж, Монплезир. Постояли у пирса. Мудров был взволнован, растерян.

— Как же так, неужели за эти годы все здесь так переменилось, что я и узнать не могу местности? — сетовал он.

Страшно ходить по заминированному полю воспоминаний. Трудно, но необходимо… И лишь когда мы вошли в Александрию, недоумение на лице Мудрова сменилось уверенностью.

— Да, здесь мы были! — Зоркий взгляд охотника схватывал все: старое дерево, поляну, ручей, уцелевший дом.

Как же сложилась дальнейшая судьба Николая Викторовича?

— Нас осталось трое: два Николая и Александр. Не знаю как, но утром седьмого октября сорок первого года мы неожиданно оказались вблизи поселка Ропша. У дороги, на суку осины, висел человек. По виду мой одногодок, хотя и оброс бородой. На груди табличка с надписью, я ее до сих пор перед глазами вижу: «Романов Николай Васильевич, 1918 года рождения. Повешен за связь с партизанами».

На дороге показались люди. Мы залегли в канаву. Это были беженцы. Впереди два немецких солдата. Больше конвоиров не видно. Сразу решили: надо затесаться в толпу. Как только прошли первые ряды, мы броском к ним. Тут же поскидали бушлаты, переоделись с помощью добрых людей в гражданское. Немцы проверяли: у кого короткая стрижка, сразу уводили в сторону. У нас были чубы. Каждый получил в руки деревянную бирку с красной печатью, со свастикой.

Так начался тернистый путь трех кронштадтских дружков, полный постоянной опасности.

Мудрову повезло: поселившись в деревне, он зарекомендовал себя мастером-механиком, одним починил часы, другим — швейную машину. Промышлял он и охотой: подстрелив однажды лисицу, Николай сделал себе из ее шкурки воротник. С той поры его стали называть в деревне «моряком в бабьей шубе».

Вскоре Мудров вместе со своими товарищами начал отыскивать пути к партизанам. В конце концов через пастуха, бывшего сельского учителя, наладить такую связи, удалось. Но в лес моряки не уходили. Выполняя задания партизан, они оставались в деревне, жили в разных домах. Трудно сказать, знала ли старуха, приютившая Мудрова, о том, что его собираются арестовать. Только накануне она, раскинув карты, неожиданно сказала Николаю: «Беда тебе грозит… Уходить надо…» Так спасся Мудров. Другого Николая и Сашу предали два брата-дезертира, позднее расстрелянные партизанами. Моряки отчаянно сопротивлялись. Когда у Николая отказал парабеллум, он, безоружный, ухитрился сбить с ног двух эсэсовцев.

Николая повесили вместе с хозяйкой дома, где он жил. Сашу живым закопали в землю.

В партизанском отряде Мудров участвовал во многих боях. И в том, когда партизанам Осьминского района удалось спасти советских людей, которых везли на расстрел. Тогда-то он и застрелил коменданта фашистского гарнизона.

Однажды Мудров вместе с группой из пяти человек получил задание взорвать мост, вблизи которого была расположена вражеская батарея.

Стоял декабрь. Партизаны продвигались на лыжах. Внезапно наступила оттепель. Пошел дождь со снегом. Лыжи пришлось снять. Оставив бойцов в засаде напротив немецкого караульного помещения, Мудров с товарищем взяли по пуду взрывчатки и узкой тропочкой пробрались к мосту. Взрыв был произведен удачно, но на обратном пути партизаны едва не погибли. Дорога завела их в болото. Больше суток пробирались бойцы вдоль трясины. Только опыт охотника помог Мудрову вывести товарищей к деревне. С боем прорвались они через фашистский заслон. Один из них был ранен. Ночью задворками удалось уйти.