Чтение онлайн

«Будут пытать», — подумал, вернее, почувствовал он каждой клеточкой своего тела. Моряк не боялся смерти. Может быть, она сейчас даже была мила ему на этом страшном, пахнущем кровью и потом топчане.

Человек не знает, никогда заранее не может знать, какие внутренние силы сопротивления живут в нем. Только одно желание владело в эту минуту Павлом: не струсить, не сдаться, не унизить своего человеческого достоинства, остаться верным своему званию бойца, балтийского матроса.

В руках одного из гитлеровцев был какой-то металлический предмет, напоминавший портсигар.

Фашист наклонился над Добрыниным. Страшная боль обожгла тело. Он не знал, что с ним делают, но чувствовал тошноту, запах горелого.

«Будешь говорить?» — опять крикнул офицер, стоявший рядом.

Снова острая, ни с чем не сравнимая боль…

Моряк потерял сознание. Он очнулся на цементном полу в том же подвале. Приподнялся, сел. На груди его справа и слева были выжжены две пятиконечные звезды. Теперь он будет их носить всю жизнь. А много ли ему осталось жить? И узнают ли мать, любимые товарищи о том, что комсомолец, балтиец Паша Добрынин не сдался и в плену, погиб, не нарушив присяги?!

Вскоре за ним пришли. Голова закружилась; тельняшка, которую он с трудом натянул, прилипла к кровавым ранам.

Гитлеровцы вывели вместе с Добрыниным еще двоих моряков. На улице возле дома они увидели танк. Был он горбат, приземист, на борту намалевана какая-то звериная морда,

На танке стоял фашист. Он ухмылялся, глядя на окровавленных советских бойцов. Сердце Добрынина заколотилось. Не помня себя, он стал взбираться вверх по гусеницам танка. Ему хотелось добраться до обидчика, ударить его. Эсэсовец сбросил израненного, шатающегося моряка с танка.

И тут Добрынип заметил стоявшую поодаль женщину. Была она немолодая, в шали, в старом пальто. И чем-то вдруг до боли напомнила Павлу его мать.

«Не сдавайтесь, терпите, сыночки!» — выкрикнула она громко.

Гитлеровец грубо оттолкнул ее.

Потом моряков повели по улице мимо разбитых снарядами домов, мимо пруда, над которым низко склонились деревья. _

Много лет спустя Добрынин со своими товарищами опять пройдет этим путем. Он узнает дом, подвал, где его пытали, узнает один из флигелей бывших царских конюшен, в который втолкнули его к группе моряков.

В Волосовском лагере, куда Павла привезли из Петергофа, пленных почти не кормили. Люди шатались от голода, многие умирали. Некоторые, собрав последние силы, пытались бежать.

Лагерь стерегли эсэсовцы.

Когда случался побег, выстраивали всех. Каждого десятого расстреливали. Добрынин помнил этот страшный счет и чувство облегчения: на этот раз пронесло…

И за то, что в Чудове, где очутился позднее Павел, пленные, заманив, убили овчарку и съели ее, кара была такая же — каждый десятый.

Спали в специально вырытых траншеях, на трехъярусных нарах. И в сновидениях было то же: черные фигуры эсэсовцев, смрадные пасти овчарок, неумолимый счет: «Десятый!»

Добрынин просыпался в липком лоту. Тяжело дышали, глухо стонали во сне товарищи.

Фашистская неволя!

Иногда женщинам из окрестных деревень — солдаткам, у которых мужья воевали, а быть может, также маялись где-то в фашистской неволе, удавалось перебросить через проволоку что-либо съестное. Но за это тоже грозила пуля.

И пришел день, когда, набив до отказа теплушки, Добрынина и тех, кто был с ним, отправили на каторжный труд в Германию.

Их везли в лютый мороз. Замерзшие в пути оставались среди живых, которых ждала, скорее всего, такая же участь.

Прусский город Гумбинен, куда были доставлены русские пленные, в начале первой мировой войны стал ареной ожесточенных сражений. Богатые землевладельцы — «бауэры» — помнили, наверное, как отступали сюда от Шталлупёнена кайзеровские войска. Может быть, и битые вояки жили здесь на хуторах.

На бричках или в «фольксвагенах» прибывали они в лагерь. Богатые крестьяне выбирали людей поздоровее, смотрели не в глаза — на мускулы. Если бы они заглянули в глаза своих рабов, жгучая ненависть полыхнула бы оттуда.

На фермах работали от зари допоздна. Ночью возвращались в лагерь. В бараках, оставшись наедине со своей бедой, пели старинные, тоскливые песни. Была среди них и та, что сложили русские солдаты, попавшие в плен к пруссакам еще в ту войну. Песня горькая, щемящая:

Отбили мне руки,

Отбили мне ноги,

Наверно, придется умирать.

Как вырастут дети

И спросят у мамы:

— Скажи, где родимый отец?! —

А мать отвернется,

Слезою зальется:

— Отец ваш убит на войне.

Может, и о них так будут петь? Нет, не убитые здесь, а заживо погребенные… И все-таки теплилась в солдатских сердцах надежда. Ведь начиналась эта песня так: «Шли три героя из немецкого плена…»

Значит, можно и в плену быть героями…

Русские приближались к укреплениям Восточной Пруссии.

Пленные угадывали это по тревожным взглядам, по случайным обмолвкам немцев. А потом узнавали точно по бомбовым ударам наших краснозвездных самолетов. И по сводкам. Они уже научились с грехом пополам читать немецкие газеты, угадывать за геббельсовской брехней истинное положение вещей.

И настал день, настал благословенный час, когда красноармейцы-разведчики первыми ворвались в лагерь, когда Павел прижался небритой щекой к лицу молодого бойца и целовал его, как целовал бы родного брата.

В запасном полку, куда попал после освобождения моряк-десантник Павел Добрынин, он попросил у товарища лист бумаги, написал матери в Харьков: «Я жив!»

Так узнала Елена Ивановна, прочитавшая в сорок втором: «Ваш сын пропал без вести…», что не напрасно верила, не напрасно ждала она сына все эти годы.

В 1946 году Павел Добрынин демобилизовался. Работал в Белоруссии, потом вернулся в свой родной Харьков. Здесь стал железнодорожником, кочегаром в особом резерве железнодорожной колонны. И хотя молодость была загублена войной, Добрынину очень хотелось наверстать упущенное. Павел обрадовался, когда ему предложили поступить на курсы помощников кочегаров. По учиться ему не пришлось.