Чтение онлайн

ЖАНРЫ

Журнал «День и ночь» 2010-1 (75)

Анистратенко Ася

Шрифт:

Генерал-майор Пучков считает, что под Иркутском остатки белых армий Восточного фронта насчитывали только 22–24 тыс. человек, из которых не более 5–6 тысяч оставались строевыми:

«Сейчас уже не представляется возможным определить, какое именно количество бойцов могла бы выставить вся армия в наиболее критические периоды похода. Когда решался вопрос об атаке Иркутска на совещании старших начальников с генералом Войцеховским, то при подсчёте выяснилось, что вся 3-я армия, правда очень слабого состава, могла бы дать не более 2 тысяч бойцов. 2-я армия, включая и Уфимскую группу, была значительно сильнее, но я не думаю, чтобы в этот день генерал Войцеховский мог рассчитывать более чем на 5–6 тысяч бойцов, и это из общего числа в 22–24 тысячи людей».

Современные исследователи приводят разные данные по численности белых армий, вышедших вдоль Транссибирской железной дороги к Иркутску. Одни исследователи полагают, что в Иркутскую губернию вступило не более 30 тысяч белых, другие полагают, что до Иркутска добрались 40 тысяч человек.

Так же существенно различаются и сведения о количестве войск, перешедших Байкал и дошедших до Читы. Главнокомандующий Восточным фронтом генерал-майор Войцеховский в начале марта 1920 г. телеграфировал во Владивосток, что вывел в Забайкалье остатки войск в количестве 30 тысяч человек.

Доброволец Марков:

«Из трёх армий Сибири, Поволжья и Урала и других отдельных воинских частей, начавших свой Сибирский поход в количестве около 100 тысяч человек, в Забайкалье пришло не более 25 тысяч, из которых 11 тысяч больных и раненых. Остальные 75 тысяч или попали в плен к красным, или погибли во время похода».

Генерал-лейтенант Филатьев, скептически оценивающий Великий Сибирский Ледовый поход, писал:

«Численность войск никому известна не была, наугад её принимали в 60 тысяч человек; на самом деле едва ли было и 30 тысяч, по крайней мере, до Забайкалья дошло только 12 тысяч (не считая жён и детей), да столько же осталось добровольно под Красноярском».

Современные исследователи называют разное количество остатков армий, пришедших в Читу: 18 тысяч человек, 15 тысяч человек.

Остатки трёх сибирских армий адмирала Колчака были переформированы в Чите в корпуса и вместе с забайкальскими казаками атамана Семёнова образовали теперь уже только одну белую армию — Русскую Дальневосточную. Возглавил войска Российской Восточной окраины генерал-майор С. Н. Войцеховский. Восточный фронт был восстановлен.

Можно по-разному относиться к белому движению. Но сегодня это уже История, поэтому современный человек, не лишённый чувства сострадания, считающий себя гражданином и патриотом, не может не отдавать дань уважения белому воинству, до конца прошедшему свой трагический путь, не признавать его верности долгу, лучшим армейским традициям и любви к Отечеству.

Генерал-майор Пучков:

«…эта красивая и яркая страница истории гражданской войны заслуживает по справедливости быть отмеченной и сохранённой в памяти тех, кому дорого всё, что связано с именем Русской армии. Разбитые и гонимые остатки Сибирских, Уральских и Волжских частей проявили исключительную стойкость, величие духа и непримиримость к врагам Родины, достойные лучших представителей великой нации. Те неисчислимые лишения и страдания, кои выпали на долю несчастной и героической армии, едва ли имеют равное во всей мировой военной истории. Зимний поход остатков армии адмирала Колчака по справедливости получил эпитет „Легендарный“; в этой оценке похода сходятся одинаково и друзья, и враги белой армии».

Р. S. Работа над очерком была завершена 10 января 2010 г. в день 90-летия прохода каппелевцев по Кану, в г. Зеленогорске (в 3 верстах от бывшей д. Барги).

ДиН стихи

Сергей Харцызов

Родимых губ еле слышный шёпот…

Все поэты — ерундовые люди: Занимаются, чем попало, и хотят, чтоб им за это на блюде подносили бы почёт и хлеб-сало. Гнать их надо, болтунов, дармоедов, оседлавших наши шеи и плечи! Наплодили, понимаешь, поэтов! Потому и жрать, товарищи, неча! Вот в Китае — там с поэтами строго: знай — рифмуй Мао Цзедуна заветы!.. А у нас писателей много, а порядку настоящего — нету. А у нас всю жизнь пень-колода, то мы дух обожествляем, то плоть… Но дрожит над нами Матерь-Природа, и качает нашу люльку Господь.
* * *
Большое небо голубело. Больные ноги затекли. Мария сильно поседела от пыли всех дорог земли. Её ветра сторожевые умоют дождичком косым.  — Уже Вы знаете, Мария? На Пасху, на кресте, Ваш сын…  — Сынок мой жив, его терновым Не окарябали венком, он снова маленький, и снова бежит за мною босиком. И если кто его увидит, и если кто пойдёт за ним, то непременно к людям выйдет, прославлен, цел и невредим!.. Глаза — как взорванное небо, в двух тёмных штолинах глазниц. И люди ей выносят хлеба, немного денег и яиц. Она не может жить иначе и в пыльных травах и репьях всё ходит по земле и плачет о всех убитых сыновьях.
* * *
Нынче это возможно, хоть пока и не верится: без порезов на коже ампутация сердца. Что там сердца! — теперь и можно сделать, по слухам, имплантацию веры, трепанацию духа. Мода нынче навязчива и довлеет над вкусами — и сердца настоящие заменяют искусственными. И походками бодрыми ходят люди-обрезы, у которых под рёбрами мерно бьются протезы.
* * *
Это стихотворенье никому не известно. Автор спит, укрываясь одеялом забвенья. Это старая песня, это старая песня, в ней серебряный аист прилетает на крышу. Автор шепчет: я слышу, как хрустит черепица, как на гребне адажио балансируют связки! Эту вечную сказку про волшебную птицу мне поведал однажды Робертино Лоретти. Беспокойные дети не боятся земного, им страшней привидения и домовые. Всё, что в мире не ново, для детей и для гениев происходит впервые, происходит впервые.
* * *
Голова моя на улицу растёт, зреют думы в тесной завязи ума; пчёлка-муза, сев на чёлку мне, сама из пыльцы былых страданий сварит мёд. Осень мамой в букваре, привставши на цевки-цыпочки, дождём как из ведра моет чёрный прослезившийся квадрат одинокого отчаянья окна. Закурились трубкой вечности костры, лист не мыслим вне поверхности земли. Что-то нынче уж особенно быстры на расправу улетанья журавли! Голова моя на улицу растёт. В жизни стоит лишь задуматься, как глядь, — наступил октябрь на горло, и вот-вот подойдёт сезон охоты умирать.
* * *
Мы в дыму пороховом варим суп, картошку чистим. Наша гордая Отчизна завоёвана врагом. Завоёвана. Как странно, семь веков спустя, опять к этой фразе иностранной русским ухом привыкать. Мы Отчизны не сдавали, но должны мириться с тем, что в Ипатьевском подвале исполняем должность стен. Кошельком голосовали, и теперь не потому ль мы в Ипатьевском подвале исполняем должность пуль. Мы и пули, мы и стены, и Царя последний взгляд. За великую измену нас Юровские казнят. И живём в своей Россеи, как в погибельном плену, новые иевусеи, проигравшие войну.
Поделиться с друзьями: