Журнал «День и ночь» 2010-1 (75)
Шрифт:
* * *
А сегодня в восемь дождь разбился оземь, Бог знает, на сколько маленьких осколков. Люди знали: это умирает лето. Так сегодня в восемь появилась осень. * * *
Перед сном больше думать не о чем. В голове одни только мелочи. Ни с тобою, ни в одиночестве править миром мне больше не хочется. И совсем не хочу украдкою доставать из памяти сладкое. Всё обдумано, перемечтано. Перед сном больше делать нечего. * * *
Не познал он домашний уют. Он полжизни мотался по свету. И когда ещё люди найдут его письма, лежащие где-то. По карманам полно мелочей: зажигалка, билет на маршрутку… Только не было связки ключей в его старенько кожаной куртке. * * *
Пустеет дом. Всё реже гости. Качели старые скучают. Как много яблок в эту осень… Как много в воздухе печали… Ещё полно тепла и света, ещё не улетают птицы, и паутина между веток ещё на солнце золотится. Но что-то небо бледным стало, а скоро вовсе белым станет. И старый дом вздохнёт устало и на зиму закроет ставни. * * *
Вот и всё. Развязали узел. И при этом никто не струсил. От доверья и недоверья разлетаются пух и перья. Вот и всё. Умирает птица. Только сердце ещё дымится. * * *
Котёнка положив на пузо, чуть вздрагивая шёлком век, спит моя боль, моя обуза, спит мой любимый человек. ДиН стихи
Дмитрий Мурзин
Разрыв шаблона
* * *
Выключи свет. Задохнись в полумороке мрака. Думать о смерти не поздно уже и не рано. Стыдно быть плевелом, но полновесности злака Не ощущаешь в себе, до второго стакана. Стыдно и тошно. Хоть совесть теперь и не модна. Пули ещё не отлиты, не льются слёзы, Можно дышать, да только дышать свободно Не получается. Даже в презренной прозе. * * *
О. М.
* * *
C. Самойленко
* * *
У Лукоморья — дуб зелёный, Из Александровского сада, И днём и ночью кот учёный, среди кирпичного надсада Идёт налево — песнь заводит, На розу жёлтую похожий… Там чудеса, там леший бродит У ног прохожих. Там на неведомых дорожках пчелиный рой сомнамбул, пьяниц, Избушку на куриных ножках Печальный сделал иностранец. Там о заре прихлынут волны, Такси, с больными седоками, Там лес и дол видений полны, С особняками. Там королевич, мимоходом, Плывёт в тоске замоскворецкой. Там в облаках, перед народом, Блуждает выговор еврейский. И от любви до невеселья, Там ступа с Бабою-Ягою, под Новый год, под воскресенье Идёт, брёдет сама собою. Там царь Кащей над златом чахнет, И пахнет сладкою халвою, Там русский дух… там Русью пахнет! Над головою. * * *
Возвращается из командировки муж — небрит, колюч, На день раньше — у жанра свои законы. В скрипичную скважину вставляет скрипичный ключ. В квартире накурено, не прибрано, даже воздух лежит неровно. Время течёт как-то наискосок. Муж вроде только вошёл, а уже проверяет спальню, И любой чужой запах, окурок, носок Воспринимает слишком буквально. Заглядывает под кровать, в шкаф кидается, Открывает, а там электрический свет, поезда, вагоны… И металлический голос: «Осторожно, двери закрываются, Следующая станция — „Разрыв шаблона“». * * *
Герой лирический замаливает нелирические грехи: — Милый автор! Отпусти и дело с концом! — Нет! — отвечает Автор и пишет стихи Про Ложь в обличии женском и Неправду с мужским лицом. Классический треугольник вписан в порочный круг, Стало быть — больше сумерек, меньше света, Герой любит Ложь, Неправда Герою друг… Что ещё нужно Автору для сюжета? Символ? Деталь? Лакомство для ума? Чтобы повествованье буйствовало, кипело, Ложь называет Лирического «моя Чума», Приходит и говорит: «Время твоё приспело». Герой чувствует себя бабочкой за стеклом, Бьётся в стены своей прозрачной тюрьмы, Выхода нет, и, когда они за столом, Она называет это пиром во время Чумы. По воле Автора бабочка уходит вразнос, Стены прозрачной тюрьмы состоят из трещин, И в одну из них видны Ложь и Неправда, целующиеся взасос, И в жизни Лирического лжи и неправды становится меньше. Автор ставит точку. Автора не гнетёт Вопрос, кто станет товаром, а кто дельцом, Кто обманет кого, кто кого переврёт: Ложь в обличии женском? Неправда с мужским лицом? * * *
Нет, уж лучше эти, с модерном и постмодерном… …Но уж лучше эти, они не убьют хотя б.
Как бы нам ни стелили, как бы нам ни спалось, Лучше — чтобы убили, чем вот так, как пришлось. Лучше чем эти невольно-вольные стили Выгибоны, впадины, пируэты… Знаешь, как было б надёжно, если б убили, А не это, вот так, вот этим, вот через это. Потому-то пора уходить со сцены, снимать пуанты, стирать белила, Объявлять об отказе участвовать в этом концерте… Чем, скажите, смерть вам так сильно не угодила, Что всё это вдруг кажется лучше смерти? Поделиться с друзьями: