Чтение онлайн

В канцелярии крик по новой, Буль воду глощет, подглазья белые, сам багровый, год с небольшим до пенсии, а тут политическую свинью подкладывают, шинель не снял, рассказывай, говорит, слушаю вас, товарищ солдат! Мыскомандиром, как кошка, рядом прохаживается, желваками играет, кулачком в ладонь постукивает, подшивки сорванные перед командиром положил, там даже с красной ниткой есть, как расценить, спрашивает, подгребая, только попробуй, думаю, только попробуй, я тебе, говорит, такую характеристику сочиню, ты у меня дворником на гражданке не устроишься, за пряжку дерг меня, дерг, задембелел, сука, снимаю ремень, перетягиваю, по факту подшивки слушаю ваши показания, членораздельно вдруг говорит командир, берет ручку с бумагой, замполит снова дерг за ремень, да с такой силой, что я на него валюсь, а он отпихивает брезгливо, так отпихивает, что опять не держусь, на стенку валюсь, ты что, как мешок с говном, смирно! стою смирно, страх пропадает, ваши показания! грохочет Буль, кулаком по столу, а мне уже все равно, мне уже кажется, что все это со мной уже было, или читал, или кино, одно к одному, как идет он ко мне от стола, шинель развевается, идет и в глаза с ухмылочкой смотрит, а я плечи расслабляю и правую ногу, опорную, в сторону, чего бздишь, скалится Мыскомандиром, об такое руки марать, или ты языком только храбрый, войска баламутить, смирна! стою смирно, отбегает он к Булю, обнаглел, на меня кивает, пора оформить документы, суток на пять, цементик погрузить, ума-разума поднабраться, снова ко мне летит, снова на опорную ногу смещаюсь, только попробуй, колено трясется, ничего не поделать с коленом, а страха нет, все это уже со мной было...

— Кру-оМ! — выхожу, мужики под дверью кучкуются, без подшивок которые.

— Разрешите войти! — пробуют войти по уставу, Мыскомандиром у порога их перехватывает, забрасывает, как дрова, дверь захлопывает — понеслась душа в рай!

— Ну как, прилетело? — спрашивает дневальный, слушая зачарованно дверь.

— Не-а, — гордо отвечаю, хотя колено еще дрожит.

— А чо ты тогда... такой?

— Какой?

— Белый весь.

Сказать мне нечего, пожимаю плечами, иду в бытовку, посмотреть какой белый, точно белый, без подворотничка на зэка стал похож, потом в умывалку, перекурить это дело, все равно сейчас тревогу объявят, и точно, тревога номер один, общее построение, всех сачков из всех нор повытаскивали, повара, свинаря, фельдшера, шифровальщика, командировочных, расстегнуть крючки и верхние пуговицы!..

Из политического подполья в итоге сколочено отдельное подразделение для пожизненной чистки снега. На меня показаний не было, что лишний раз свидетельствовало об уровне конспирации внутри банды фашиствующих молодчиков. Пару раз во внутренний наряд воткнули, для профилактики, чтоб, значит, в корне пресечь, а потом снова в караул пошел, через день на ремень. Не всем доверялась караульная служба, темный солдат пошел, дерганый, то у нас самострел, то у соседей побег, то ли в собаку пальнет боец с перепугу, то ли в дежурного офицера.

Поэтому Мыскомандиром и дежурил через раз, а когда дежурил, то на посты не ходил, пуля дура, а он молодец. Ну-ка, говорит, проверим посты, бодрствующая смена и ухом не ведет, начкар связь накручивает, ему тоже лафа, лишний раз ноги не бить, не шарахаться в темноте. Ну а как дома, спрашивает замполит душевно, что пишут, тут, говорят, важный момент, чтобы девушка дождалась, а то ведь как бывает оно, ветер у них в голове, давит он на больное, и все равно молчат мужики, даже такой вот забойной темой их не пронять. Ладненько, барабанит замполит пальцами, скучнеет вдруг, проверим уставчик, обязанности часового, давай-ка, орел, тебя и послушаем...

Замыкая за замполитом дверь в караулке, , славный мальчик из города Казань, Саша Белотелое, с чувством вслед произносит, козел он, козел натуральный. Мальчик прав, мальчику можно верить, он много о жизни думает и судит людей по правде. Он даже стих сочинил от душевного напряжения, он сочинил, а я запомнил: а лошадь была синей-синей, как будто ее покрасило небо, как будто ее всю обсыпал иней, а, может, ей просто хочется хлеба.

Сашу Белотелова особенно в собственном стихе восхищали рифмы (стих был поведан под жутким секретом, и привожу сейчас только в расчете на срок давности), синей-иней, неба-хлеба, очарованно повторял он, наступая на меня с какой-то непонятной агрессией, понял, а, понял, а ты говоришь, цитировал он майора Иванова, хотя снова, убей бог, ни словечка я не промолвил.

Саша, того не зная, вторгся в мои владения, даже забавно, как все мы, оказывается, похожи, зэки, говорят, тоже строчат напропалую.

Мне не суметь рассказать, что есть дембельский альбом, сам я такого не имел, отчего за человека в родном дивизионе меня не держали. Домой отбыл в тряпье с чужого плеча, разворованный, но не укравший, и не в силу кристальной честности, но исключительно из гордыни, мол, все свое ношу с собой. Второй год службы (в мирное время) военнослужащий СА занят двумя вещами: парадкой и альбомом. Ах, эта дерзкая эстетика попугая, ах, армейское щегольство дембеля!.. Ровно год, ровно вторую половину службы вытачиваются значки, ушиваются брюки, навешиваются немыслимые аксельбанты, перетягиваются фуражки... а погоны, эмблемы, ремни, пуговицы, ботинки, тельняшки, шапка, шинель, если осенник — воровство, покупки, обмен, в основном, конечно, откровенный творится разбой среди пополнения. Но самое дорогое — альбом. Вот уж где пожива шпионам, нет такой секретной ракеты, которую не похлопывал бы по крупу лыбящийся в объектив воин, нет такой наколки, которая затмила бы сюжетные изыски на тему „юность, перетянутая ремнем"... Оставим, это слишком бы увело.

Дело же в том, что рисунки и фото в альбоме должны быть разбавлены стихами: Есенин, Асадов, Пушкин, романсы, блатной фольклор... Здесь как раз и сгодилось мое графоманство. Меня передавали деды — тайно, причем, тайно — из рук в руки, словно последний чинарик, словно драгоценную — из горла — влагу, словно казарменную шлюху... — а я не ломался, пахал на износ, натурой взымая дань, будто дьячок опростившийся, курево там, сгущенка, подшивка, из посылок чего...

Началось по Бабелю: „Мой первый гонорар", помните?

Девственность потерял на соседней точке, куда закинули нас, группу молодых бойцов, для производства аккордных работ по разбору гражданского коровника, кирпич от которого был обменен на канистру спирта, а за нас с товарища по оружию Буль взял пиломатерьялом, зарез дефицитным, а нам были обещаны дармовые сигареты, сто пачек, если развалим коровник с тщанием, сберегая кирпич, край нужный на строительство в офицерском городке, где в одной халупе по нескольку ютится семей лейтенантских...

Оно на бумаге так гладко, а в суровой реальности спирт, хоть и опломбированный, оказался разбавлен, коровник в свою очередь изрядно был уже покрошен набегами гражданского населения, вместо обрезных по уговору досок частью подсунут сырой горбыль, сигареты все одно деды отберут, уж им-то жилищная проблема сынков-офицеров до лампочки...

Все равно, нам такая жизнь нравилась. Уже на развод мы облачались в подменки, прямо с развода, получив отеческий наказ лично от местного командира, строем двигали во чисто поле, где одиноко, словно последний зуб стариковский, торчал скелет коровника, неведомо как очутившегося там. Солидно перекуривали, в счет будущего расчета ссужали нас сигаретами, разбирали припрятанные с вечера ломы и кирки, ни шатко ни валко долбили стены, молотками оббивая раствор, сортируя кирпич на целый, колотый и мусор. Обед привозили на место, сытный обед. Рядом прела зловонная, метровой глубины на глубине, лужа, вокруг которой месили грязь страшенные, как смертный грех, коровы, и в которую, окончательно обалдев от грязи, пекла, мошки, вполне было можно окунуться, дыша через раз, бодренько себе повторяя, вот и освежился, как хорошо! Тени, отбрасываемой огрызком стены, на всех не хватало, отдыхали в тени по очереди, курева было в обрез, на голодном табачном пайке нас держали для злости, для энтузиазма и бодрости, питьевая вода кончалась через час-полтора, верхонки в Советской Армии почему-то отродясь не водились, ладони кровоточили, сволочная мошка, тучами, клубками, плавала между коровами и нами, никого не обижая, ноги в нерастоптанных еще сапогах горели и плавились, местный сержант, приставленный бдить, для которого наша работа была вроде дембельского аккорда, то есть количество кирпичей напрямую увязывалось с датой увольнения в запас, то рычал, стращал, уговаривал, а то вдруг, камушек попинав, заваливался в тень покимарить, выдергивая салабона для разговора и караульной от комаров службы, которому и поведал, домой ему неохота, такой дом, отвык, и вообще, и здесь тоска, еще пуще, чем домой, неохота, на прапора тоже неохота, поспать бы — спал.

Нам такая жизнь нравилась. Главное, почти весь день проходил вне расположения части, а значит и вне дедов. А единственный, рядом, так он и дедом уже себя не считал, неохота, гражданский уже человек, кроме того, он и сам как бы прятался тут от молодых дедков, которых угнетал когда-то, да и то, что один он с нами во чистом поле, один и гол, как сокол, а у нас инструмент из железа в руках, гонора ему не прибавляло. А когда наступало самое тяжелое для молодого бойца время, называется которое личным, между ужином и вечерней поверкой, как командировочным, доставалось нам не в пример меньше, чем местным ребятам нашего призыва. Неписаный такой существовал в части закон, свои деды в полный рост могли загибать своих молодых, а уж чужие — добыча чужих дедов. Если уж и загибали, то так, без зла, чтоб своим не обидно было. Да и физическая работа на фоне всеобщего хронического безделья худо-бедно служила прикрытием. Недельку прокантовались.

Только вот мне не повезло, что-то с моей городской кожей сталось, уже и комаров почитал за награду, но жестоко страдал от мошки, всем доставалось, но все как-то перемогались, а у меня то ли аллергия, то ли чего, облюбовала мошка уши — кровянила их нещадно, спасения не было, из ушей постоянно сочилась кровь, на эту кровь новая тварь слеталась, ни одеколон, ни зеленка спасти не могли, обматывал голову майкой, когда работал, а вечерами прятался в туалете на десяток очков, густо, до едкости, обсыпанных хлоркой, однако единственно чистое, прохладное, а главное, без мошки место в дивизионе, в казарме без толку торчать не положено. Ну, это к слову.