Чтение онлайн

Через неделю местные деды спохватились, ничего себе, пристроились салабоны, ни нарядов, ни по службе, ни деды им не указ — ниоткуда не прилетает — так и катят на шару, во, борзота! Не поленились созвониться с нашими, домашними, дедами, испросить указаний, а те на нас злые, ждали-ждали, и на тебе, свинтило пополнение в командировку, облизнуться не успели, а тех, кто остался, в доску уже засношали, деды ж не дураки, так и до дисбата недолго, так что давайте-ка там... как положено чтоб... чтоб шустрили, домой рвались, хе-хе, под крылышко... Телефонист упредил нас про такой разговор.

Ну что, траур, работа стоит, руки сами опускаются, как подумаешь, что вечером будет. Сидим, молчим, вздыхаем, маемся, узбеки меж собой по-своему шепчутся, чтоб сержант не слышал, сердиться за нерусский язык будет, я с ушей коросту сдираю, хотя и знаю, себе же делаю хуже, пара человек к луже отправились, бродят по ней, словно б утопиться в этой моче удумали, посидели, говорить не о чем, стали ковыряться от скуки, с ленцой, лишь бы время убить, дальше больше, разработались, разохотились, так раскочегарили, в раж вошли, приличную кучу к вечеру накололи, а зачем? Ну вот.

Вечером началось. Меня не трогали почему-то.

Ночью будят.

— Ты журналист?

— Ну я.

— Я тебе понукаю, козел!.. Подъем. Дед зовет.

Приводят в умывальник. Гитарка брякает, транзистор лопочет, посвистывает, тушенка вскрыта, дед пьянехонек, в тапочках, на столе сидит для чистки оружия, молодой, из наших, сапоги в углу драит, шестерки вокруг.

— На, кури... да не ссы, солдат ребенка не обидит, не ссы, свои все. Ты что, говорят, журналист?

— Вроде того.

— В стихах сечешь?

— В каком смысле?

— В смысле сечешь или не сечешь? В таком смысле.

— Ну... Стихи я люблю.

— Полюбила Манька Ваньку... Ты не виляй, не виляй, когда по-человечески с тобой... Я ж тебя по-русски спрашиваю, сечешь или не сечешь?

— Секу.

— О, это дело. На, кури, садись... Альбомчик у меня... Ну да ладно, все одно не поймешь... Стих, короче, нужен в дембельский альбомчик. Про службу, про меня желательно, про мужиков вот... сколько мы тут... подъем-отбой... Эх, зема, красивый стих нужен, гвардейский! Подписываешься?

— Да как...

— Вот и сговорились. Ручка — моя, козырная, бумага — из штаба, беленькая... Валяй, журналист, обучали поди... Сроку тебе до подъема. Пугать не буду, но прошу постараться — гвардейский чтоб. Тебе ж лучше будет... Давай, для знакомства, про себя расскажу, ребята вот соврать не дадут, как служил, как пахал, какие кореша, и вообще... про характер.

— Не надо про характер. Обойдусь.

— Смотри, зема, смотри, тебе видней... Время пошло. На с собой, покуришь, как писать устанешь. Еще бери, да бери, не стесняйся, назад не попросим, стих чтоб с рифмой был, как в школе. На берегу договариваемся, при свидетелях.

Пивнул водички я из-под крана, плеснул на лицо, товарищ мой поднял от сапога голову, глянул с откровенным сочувствием. Отвели в каптерку, заперли, форма висит, фуражки в ряд, бирки, шинели, эмблемы на рукавах линию образуют, в струночку, чисто, опрятно, запах кожи, сукна, на столе, под стеклом, Пугачева с гривой, гимнастка с обручем, Устинов в медалях, колготочная, само собой, цаца, нормальная компания.

Вдохновения я не ждал, в умывальнике вдохновили, за час-полтора управился, точь-в-точь по канве соцзаказа: Вова Малышев мысль вынашивал, хоть бы дембель пришел скорей, по казарме ходил, всех выспрашивал, сколько дней еще, сколько дней?.. И дальше, дальше, само оно как-то плелось, заплеталось, абы рифма друг через дружку, как в чехарде, прыгала, абы в шутку обернуть, абы сапог не сунули, абы перемочь это блядство под названием святой гражданский долг, бодрящий на трусливое словоблудие.

Покурил, остывая, и уснул на сомкнутых колодцем руках с Пугачевой и министром обороны в обнимку. Мне снилась осень в полусвете стекол, друзья и ты в их шутовской гурьбе, и как с небес добывший крови сокол, спускалось сердце на руку тебе... Мне снился киргиз-дневальный, который отопрет и разбудит меня перед тем, как будить дежурного офицера, как встану я, с чугунной башкой и занемевшим телом, добреду до койки, разденусь, сложу, как положено, форму, даже успею улечься, устроиться, может быть и уснуть, и сразу же дневальный завопит истошно: Па-адъем! И этот ненавистный, как пытка, вопль — единственное, что помешает мне увидеть во сне долину Дагестана...

— Эй, зема, слышь... Подъем, утро, пора... — дневальный растолкал меня, я поднял чугунную башку, разлепил глаза, задвигал онемевшим телом, спину резануло — проснулся. Завернул в умывальник, раковины блестят, плитка на полу светит, краны сияют, ни следа ни намека на ночное гульбище, из наших кто-нибудь драил, попил в охотку, помочился в раковину, дошел, шатаясь, до койки, и, пока раздевался, ухладывался, проснулся окончательно, обнаружив себя в предрассветной казарме на богом забытой точке, где полторы сотни таких же стриженых гавриков храпят, сопят, бормочут, пукают, расчесывают, не просыпаясь, комариные укусы, истекая соком мужским горячим в тихий рассветный час, исполняя тем самым почетный долг по защите воздушных рубежей нашей Родины.

— Па-адъем!

После зарядки, заправки коек, умывания, одевания, поверки, завтрака, перекура, развода, когда соизволил дедушка пробудиться, сполоснуть похмельную рожу, выдернул меня из построенной команды.

— Ну что? — хмуро спрашивает. — Сделал?

— На, читай, — протягиваю листки, — а мне идти надо.

— Да стой ты, не секотись, успеешь... — вдруг вскипел. — Идти ему надо! Ах ты, так, так и так!.. Устава не знаешь! Ничо, журналист, ничо, ты мне уставчик ответишь!.. Так, так, так. Докладывай как положено.

— Так точно, товарищ сержант, сделал. — Повертел листки Малышев, головка все-таки вава.

— Сам читай.

Я и зачитал, чеканя, словно герой-подпольщик в лицо палачам, словно А.С. царю-самодуру, словно пионер свою клятву, ни словом, ни голосом не скрывая, чтоб так хоть, через хохму, шарж, карикатуру достучаться до таких вот безусых ухарей, ломающих комедию дедовства, ломающих себе жизнь... Я читал, зная, сейчас он меня не тронет, не посмеет, среди бела-то дня, а коровник я обойду, до шоссе здесь рукой подать, ничего, что в подменке, даже наоборот, рабочий и рабочий, до города доберусь, до вокзала, на товарняк...

Когда глянул на прототипа, глазам.не поверил, Малышев сиял, улыбался, лучился, похмельной угрюмости след простыл.

— Ты мой хороший, золотой-серебряный!.. Сразу ж видно — образование... Складно-то как, обучают, конечно... Я ведь тоже в техникум хочу, на гражданке-то... Я ж целиком, я как есть, все до капельки! Как прознал-то?.. Это ж надо — ущучил! У меня ж, точно, вся служба боком из-за рас.. .ва! Хрен бы теперь эту службу! Держи петуха, зема. Ты ж даже не представляешь — ни один дед в части такого стиха не имеет... У всех одинаковые, списывают где попало... Давай-давай, сядем в теньке, покурим... От работы освобождаю — выходной у тебя... И вот что — молчок, понял, молчок. Таись. На дне лежи — через соломинку дыхай. Показывал кому?